О шурине Кэндзабуро Оэ, одном из самых талантливых японских кинематографистов конца ХХ века… вопрос уже прозвучал. Это — Дзюдзо Итами, страницу которого мы обновили в «Книжной лавке» (см. Искусство кино: Дзюдзо Итами).
Итами привлёк внимание к японскому кинематографу и зарубежного зрителя: «кулинарная» комедия «Одуванчик» (1985) и криминальная комедия о сутенёре, вынужденном платить налоги, «Сборщица налогов» (1987) были тепло приняты в далёких от Японии странах. В 1990 году вышел его фильм «Истории золотой гейши», в 1995 Итами экранизировал «Тихую жизнь» своего друга Кэндзабуро Оэ. Ко всем своим фильмам Дзюдзо сам писал сценарии и всегда находил роль для своей жены Нобуко Миямото.
22 мая 1992 года, через шесть дней после выхода на экраны фильма Итами «Специалистка по минбо», в котором показывалось противостояние якудза и одной женщины (причём якудза были показаны трусливыми и бесчестными хулиганами) на режиссёра было совершено покушение. Его госпитализировали с двумя ножевыми ранениями в области лица и шеи. Несколько кинотеатров, демонстрировавших фильм Итами, были подожжены членами якудза. Пока Дзюдзо лежал в больнице, ему пришла идея снять мрачную сатиру на систему здравоохранения. Видимо, и в Японии было не всё гладко с работой больниц.
В 1997 году японский таблоид «Flash» написал о том, что у Дзюдзо появилась молодая любовница. Итами тяжело воспринял это безосновательное обвинение и решил совершить самоубийство. 20 декабря 1997 года в возрасте 64 лет он выбросился из окна своего офиса, в предсмертной записке он отрицает внебрачные связи, которые ему приписала лживая пресса.
Многие сочли смерть режиссёра подозрительной. Существует другая версия произошедшего события: суицид Итами инсценирован якудза, которые не могли списать ему со счетов все его режиссёрские нападки на их организацию, и сбросили его с крыши восьмиэтажного здания. Один японский журналист открыто выступил с обвинением якудза в смерти Итами; ссылаясь на авторитетные источники, он сказал, что Итами заставили спрыгнуть с крыши под дулом пистолета, тем более что предсмертная записка была напечатана, а не написана от руки. По просьбе Итами на похоронах не было традиционных для Японии цветов и денежных подарков.
В 2000 году Кэндзабуро Оэ написал роман «Подмёныш» и посвятил его памяти Итами. В нём он пытается осмыслить самоубийство своего шурина и друга Дзюдзо. К сожалению, на русский язык роман пока не переведён.
Дзюро Итами сотрудничал с Оэ только в одном проекте. Сборник «Тихая жизнь» у нас переводили уже с английского.
Shizukana seikatsu / Тихая жизнь (Дзюдзо Итами, 1995)
По книге: «Тихая жизнь» или «Подкидыши на этой планете» Кэндзабуро ОэО книге: Повествование ведётся не как обычно у Оэ в циклах 1980-90-х гг. от лица авторского «я» (писателя К.), а от лица двадцатилетней дочери этого «я» Ма-тян, оставленной со старшим и младшим братьями родителями, уехавшими в Калифорнию по приглашению американского университета. Это не мешает Оэ вкраплять в текст изощрённый анализ «Сталкера» Тарковского, «Ригодона» Селина и «Бесконечной истории» Энде, за нереалистичность чего был даже подвергнут критике. К. переживает глубокий кризис, требующий для своего разрешения смены обстановки. Кризис вызван отчасти фиаско, которое он потерпел, не справившись в ремонтом сантехники у себя в доме. Отдалившись от самого себя через голос Ма-тян, Оэ позволил в этом и многочисленных других эпизодах произведения пародию на самого себя. Голос самого К, однако, постоянно вступает с ней в диалог через переписку, которую он ведёт с дочерью.
Книга состоит из 6 связанных друг с другом отдельных рассказов, по которым Итами одноименный фильм.Немного о фильме я писал ранее, в то же время засев за его перевод. Повторяться лишний раз не буду, кино очень уютное, но не лишённое довольно специфичных моментов.
И как всегда, буду рад получить вербальные отклики о переводе что где не так, что поправить и короче типа того.
Читать Кэндзабуро Оэ «Подкидыши на этой планете»
…рассказ Кензабуро Оэ «Подкидыши на этой планете», который входит в цикл «Тихая жизнь». Рассказ был опубликован в 1990 году, а у нас он выходил в антологии «Совсем другие истории», в 2006 году. И больше его не переиздавали. И, кажется, переводился он с английского. Источник
В сущности, в фильме (на странице Shizukana seikatsu / Тихая жизнь (Дзюдзо Итами, 1995) фильм дается с русскими субтитрами) рассказывается история жизни Оэ так, как ее видел Дзюро Итами. И больше ни одна история Нобелевского лауреата его не затронула.
Своими первыми работами Оэ недвусмысленно заявил о том, что готов к радикальному пересмотру японской литературной традиции. Эта нестандартность нашла своё выражение как в языке его произведений, так и в выборе тем. Литературный язык Оэ стал использовать как своего рода «лингвистическое насилие» в соответствии с его трактовкой русскими формалистами, чьи теории оказали на формирование писателя большое влияние. Другой чертой отхода от традиции стало явно политизированное содержание сочинений. В заявлении, сделанном на церемонии награждения премией Акутагавы в 1958 году, Оэ указал на то, что будет активно участвовать в политике через сочинение художественных произведений.
Удалиться ещё больше от канона японского эстетизма, представленного работами таких современников, как Кавабата и Танидзаки, Оэ позволил способ раскрытия политического, которое он, следуя примеру Нормана Мейлера, стал выражать через сексуальное. Так, в произведениях «Наше время» (1959) и «Человек сексуальный» (1963) оккупированная Япония представлена бесправным пассивным началом, а гомосексуализм, по мнению ряда критиков, становится метафорой японского фашизма, как и в литературе Мисима, скрытую и явную полемику с которым Оэ продолжает вести на страницах своих сочинений до сих пор.
Да, это история писателя, пытавшегося вписать островную самобытную культуру в «большой мир», пользуясь то аппаратом русского языка, то более универсальным английским.
А в этот момент рядом его шурин в кинематографии делал для японского самосознания, общественной культуры, национальной самобытности… намного больше. Гротеск, пародия, критическая позиция позволяли Дзюро Итами создавать живые образы, которые трогали всех.
Более всего в одной из ссылок поразило, что большую часть своего творчества Оэ (с помощью нашего переводчика В. Гривнина, отметим) — «анализирует свой читательский опыт«.
Это каждый раз режет ухо, признаюсь. Потому что мы имеем массу глубоких литературных вебинаров Ирины Анатольевны, где она каждый раз начинает жаловаться на то, что после инициации на литературное творчество известным методом «глаголом жги сердца людей», она навсегда утратила «вкус читательской халвы». Сколько она перечитала до этого, все уже в курсе! Но именно «читательским опытом» она поделиться не может. Зато она все произведение видит как рентгеновский снимок, отлично выстраивает ассоциативные связи автора в эстетической триаде автор-образ-читатель (см. Автор-образ-читатель), определяет уровень соответствия целям и задачам большого искусства.
И складывается впечатление, что весь этот «читательский опыт» (которым делились все Нобелевские лауреаты, получившие премию авансом, типа столь «любимого» И.А. Дедюховой — «Иосика Бгодского») — примитивный маркетинговый ход «от создателя чего-то там», когда один распиаренный начинает тащить другие произведения наших переводчиков с иностранного на русский. Потому что с развалом Советского Союза у них исчез этот необъятный рынок произведений национальных литератур… вместе с самими «национальными литературами». Главное, что читателям стало явно не до их поисков и освоения «читательского опыта».
В работах Оэ этого периода к привычным для писателя темам и приёмам изложения добавилось новое: раскрытие своего читательского опыта. Так появилась серия романов со специфической формой повествования: это Малькольм Лаури в «Ame no ki»(Rein tsurī) o kiku onnatachi (яп. 「雨の木」(レイン・ツリー)を聴く女たち), Уильям Блейк в романе Atarashī hito yo mezameyo (яп. 新しい人よ眼ざめよ), Данте в Natsukashī toshi e no tegami (яп. 懐かしい年への手紙), Чарльз Диккенс в Kirupu no gundan (яп. キルプの軍団), Флэннери О’Коннор в «Родственниках жизни», наконец, Р. С. Томас в Chūgaeri (яп. 宙返り) и Т. С. Элиот в ряде поздних сочинений, включая самое последнее Suishi (яп. 水死). Глубоко погружаясь в творчество каждого из этих авторов, Оэ как будто «переписывает» их сочинения языком современного романа, при этом оставляя в новом тексте и сами первоисточники в явном виде, в том числе и на языке оригинала, приводя рядом свои переводы. Как правило, повествование ведётся от лица персонажа, практически идентичного с самим Оэ (писатель K. и др.), рефлексирующего, например, над поэзией Блейка через происшествия собственной повседневности.
В 1990-е наметился новый поворот в тематике произведений. К тому времени Хикари, реализовав себя как композитор, таким образом обрёл голос, который ему в течение нескольких десятилетий Оэ пытался дать через собственную литературу. В результате в новом переходном периоде в романах Chiryōtō (яп. 治療塔) и Chiryōtō wakusei (яп. 治療塔惑星), в которых сильны мотивы атомной бомбардировки Хиросимы, писатель обратился к нетрадиционному для дзюнбунгаку и собственного творчества жанру научной фантастики.
В своем первом интервью после присуждения Нобелевской премии Оэ сказал: «Я пишу прозу уже 38 лет. Из них в течение 31 года лейтмотивом моих произведений так или иначе является проблема больного сына. Я чувствовал, что ухожу в так называемую эгобеллетристику, очень распространенную в Японии, но в конце концов я смирился с этим. Я живу вместе с маленьким человеком по имени Хикари. Думаю, что именно это позволяет мне писать о стране, о мире, о душе. Через Хикари я познаю все волнующие меня проблемы».
В целом для «позднего» Оэ характерен практически полный отход от присущего работам 1970-х тематического ядра «отец—сын»: здесь повествование во многом строится вокруг более общих вопросов (зачастую либо в явной полемике с Мисима, отношения с которым быстро переросли в конфликт, обусловленный всё большей радикальностью ультраправых политических взглядов Мисима; либо диалоге с христианством), таких как природа веры и религии, а также тех форм, которые они принимают в современном мире. Одной из ключевых тем становится возможность молитвы в безверии.
Этот период представлен крупнейшим за всю творческую биографию автора романом Chūgaeri (яп. 宙返り), а также двумя трилогиями: Moeagaru midori no ki (яп. 燃えあがる緑の木) и Okashina niningumi (Sūdo kappuru) (яп. おかしな二人組 (スゥード カップル)). После завершения каждой из трилогий Оэ публично заявлял о прекращении своей писательской деятельности, однако, несмотря на наметившийся отход от написания романов, произведения последнего десятилетия относятся к числу наиболее значимых из всех, созданных Оэ за полвека его плодотворной работы, а сам писатель считает трилогию Moeagaru midori no ki кульминацией своего литературного творчества.
В 1990 году Оэ стал первым лауреатом премии имени Сэя Ито, которой он был удостоен за роман «Родственники жизни», а в 1992 — во второй раз был номинирован на Нойштадтскую премию.
В 1994 году Оэ был награждён Нобелевской премией по литературе «за то, что он с поэтической силой сотворил воображаемый мир, в котором реальность и миф, объединяясь, представляют тревожную картину сегодняшних человеческих невзгод»: в пресс-релизе, комментирующем решение жюри, подчёркивалось признание универсальности тем произведений Оэ, а в числе главных сочинений писателя были названы романы «Футбол 1860 года», M/ T to mori no fushigi no monogatari (яп. M/Tと森のフシギの物語) и Natsukashī toshi e no tegami.
И на фоне бурной жизни шурина-кинематографиста… весь этот «читательский опыт» и несколько спекулятивная борьба против испытаний ядерного оружия (из-за пожизненных спекуляций на трагедии Хиросимы и Нагасаки), нотации японцам о демократии… выглядят слишком пафосно.
К тому же… если у нас не отображаются ссылки на внешние ресурсы, поскольку в фильмах Дзюро Итами много сцен 18+, то тут же следует вспомнить, что Оэ хорошо и плотно поработал на почве сексуальности. Напоминает советскую шутку времен «Истории КПСС» — сексуал-демократ (вместо социал-демократа). И к Оэ она подходит безусловно.
В этом же году был награждён и премией Асахи в номинации «Культура»; отказался от присуждённого ему императорского Ордена Культуры, т.к. орден, по его мнению, — «плоть от плоти нынешней государственной системы», которую он, как приверженец демократических ценностей, не приемлет. За отказом от императорского ордена последовал публичный отказ от приглашения принять участие в одном из проходящих в 1995 году во Франции фестивалей искусств в знак протеста против возобновления правительством Ширака испытаний ядерного оружия.
«Мой собственный скромный опыт свидетельствует, что демократия ещё не вошла нам [японцам] в плоть и кровь и что утверждать обратное было бы просто нелепо»
В феврале 1996 года после смерти от рака Тору Такэмицу Оэ пересмотрел своё ранее принятое решение и возобновил сочинение романов для того, чтобы написать произведение, посвящённое памяти ушедшего композитора (роман Chūgaeri). В августе того же года Оэ начал работать по приглашению в Принстонском университете (США), а с ноября 1999 года — в Свободном университете Берлина (Германия).
В 1997 году Оэ стал почётным иностранным членом Американской академии искусств. В мае 2002 года Оэ был награждён французским Орденом Почётного легиона.
За десять лет, пока множество цитат и ссылок так и продолжало висеть в черновиках, а я никак не могла переосмыслить простую истину «что же это было?», мне неоднократно напоминали о необходимости закончить цикл.
Написано об Оэ вроде бы очень много, никак не меньше, что он написал о своем внутреннем мире и стезе в виде писателя К. Но этот вал написанного… отчего-то ничего не прибавлял… к пустому месту.
Хотя именно у Гривнина я обнаружила упоминание о главном «внутреннем конфликте», полностью оторвавшем Оэ от родной почвы.
В декабре 2003 критически отнёсся к решению правительства страны послать в Ирак воинский контингент Сил самообороны Японии, назвав премьера «одним из немногих безответственных политических лидеров». Экономическая мощь Японии, по мнению Оэ, почти совершенно лишила сил ее культуру, где сейчас господствуют ток-шоу, комиксы, маловразумительные дискуссии, а литературные произведения пишутся легким разговорным языком, который все больше вытесняет индивидуальный авторский стиль.
«Я — один из писателей, стремящихся создавать серьёзные литературные произведения, противостоящие тем романам, которые всего лишь удовлетворяют запросам потребителей культуры, заполнившей Токио, и субкультур остального мира»
В июне 2004 года стал одним из основателей антивоенного объединения «Статья 9».
Продолжая свою активную общественную деятельность, в феврале 2005 года 70-летний Оэ посетил Хиросиму и выступил там с лекцией, приуроченной к 60-й годовщине атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки.
В октябре 2005 года по инициативе издательства «Коданся» была учреждена премия Кэндзабуро Оэ. В конце года Оэ вновь объявил о прекращении своего литературного творчества с публикацией романа Sayōnara, watashi no hon yo! (яп. さようなら、私の本よ!).
С июня по декабрь 2006 года Оэ участвовал в акции «Книжный магазин Кэндзабуро Оэ», проводившейся «Дзюнкудо сётэн» (яп. ジュンク堂書店), одним из крупных книжных магазинов Токио. В рамках акции писатель выступил с лекциями, в которых раскрыл себя как читателя, а также в течение полугода полностью определял ассортимент и категоризацию книг в специально созданном для этого отделе магазина. Лекции Оэ, начиная с сентября, публиковались в журнале «Субару».
А это… неспособность осмысления прошедшей индустриализации Японии на базе чужих научных и технических достижений, которые в послевоенная время Япония скупает вполне официально.
Вспомним, что в развертывании индустриализации в советский период в СССР еще в 30-х формируется особое направление индустриального, производственного романа (см. Производственный роман нового времени). Но у нас и в переводческую литературную деятельность, в особенности со знаем японского, которого, как выясняется, толком не знают и японские лауреаты Нобелевской премии, люди шли, чтобы не иметь дела с советской производственной литературой.
Однако всем нам хорошо известны с советского времени романы, входившие в обязательный курс советской литературы:
- Вера Кетлинская «Мужество» (кстати и про борьбу с троцкизмом на производстве);
- Федор Гладков «Цемент»;
- Галина Николаева «Битва в пути»
Посмотрите! Что все эти книги задвинуты куда-то на второй план, на первый выдвинута все та же «сексуальность» типа «Лолиты» Набокова, а людям надо вообще-то жить и работать. И искусство, особенно литература, должны поддерживать душу, а не вносить в нее тлен разложения.
В ноябре 2006 года издательство «Асахи» выпустило новый сборник эссе «Tsutaeru kotoba» purasu (яп. 「伝える言葉」プラス), большая часть которых до этого в течение нескольких месяцев регулярно публиковалась в еженедельнике «Асахи»: отмечается, что эссе сильно политизированы.
2007 год ознаменовался очередным возвращением Оэ: с майского выпуска в журнале «Синтё» началась публикация нового романа, озаглавленного Rōtashi Aanaberu Rī sōkedachitsu mimakaritsu (яп. 臈たしアナベル・リイ 総毛立ちつ身まかりつ). В мае также был объявлен первый лауреат премии Оэ, которым стал Ю Нагасима.
После продолжавшейся более двух лет изнурительной судебной тяжбы по делу о массовых самоубийствах на Окинаве во время Тихоокеанской войны и отражении этих фактов в сборнике эссе Оэ Okinawa nōto (яп. 沖縄ノート) (иск против Оэ был отклонён), писатель возобновил свою литературную работу, начав новый роман — Suishi. В этом романе Оэ вернулся к центральной для своего творчества теме места императора в японской культуре, в этот раз, однако, прототипом главного героя сделав не самого себя, а придерживавшегося правых взглядов своего отца, который по тексту романа тонет во время наводнения в годы Второй мировой войны. Полярное монархическому начало выражено в образе юной героини, исполненной антияпонских настроений и устремлённой к разрушению имперского порядка.»
И к этой судебной тяжбе особого интереса не возникло. Главное, что Оэ так и не смог ответить на ряд вопросов по самоубийству его шурина, который в большом искусстве был на порядок выше «освоения читательского опыта» самого Оэ.
«Кэндзабуро Оэ в зрелый период своего творчества продолжает осваивать новые литературные «технологии». Он движется от романа экзистенциального к роману-мифу, построенному по методикам конструирования сложных мифологических мозаик. В основе этого направления – тоска по мифу – мечта о восстановлении утраченного единства человека, времени и космоса. Роман Оэ 1979 Игры современников представляет собой японскую версию романа-мифа.
Игры современников написаны в форме шести писем к сестре. Японский профессор, напившись в компании знакомого колумбийского художника, проводит ночь с недалекой студенткой-американкой, и ему снится вещий сон, смысл которого, проснувшись, он пытается разгадать. Во сне он сначала возвращается в детство, когда в стране еще находились оккупанты-американцы, вселявшие в него ужас. Потом погружается в космогонические бездны созидания-разрушения, приближаясь к истоку и началу мира. Вехи этого движения – Япония, горная долина, деревня-микрокосм, лес возле деревни – архаический символ женского лона. Цепь отождествлений приводит его к решению принести себя в жертву.
Символика этого сна может быть истолкована и как глубинные размышления о прошлом и будущем Японии, и как ироничное повествование о судьбах современных японских интеллектуалов. Своеобразие романа – в «органическом, ежеминутном соединении густого, допотопно-архаического мифологизма с повседневно-точным реализмом. При столкновении двух этих туч проскакивают ослепительные, чистые молнии искреннего лиризма». (А.Иконников-Галицкий).
В основе романа-мифа две сюжетные линии. Первая – поиск Ее (возлюбленной, праматери, двойника, сестры) и обретение Ее в абсолютном качестве вне времени и пространства.
Вторая – история микрокосма героя от его космогонического зачатия, движение сквозь историко-мифологические перипетии к разрушению и восстановлению путем жертвоприношения.
Роман получил широкое признание, был переведен на многие европейские языки и подтвердил репутацию Оэ как одного из крупнейших прозаиков современности. Сочинение представляет собой замысловатое хитросплетение реализма, сюрреализма, фантастики, иронии, мистики, лирической поэзии, эпической мифологичности, архаики и постмодернизма.»
А вот сам Оэ топчется/крутится возле единственного фильма, созданного шурином, поскольку там… зримые образы! То есть, все та же писательская болезнь у замечательного Нобелевского лауреата, столь чудесно переведенного советскими переводчиками! Опять-таки вспоминается шуточка Ирины Анатольевны о писателях, способных лишь бесконечно украшать и возвеличивать свой собственный образ!
Поэтому дальнейшее так и воспринимается: вот чудесный Нобелевский лауреат задумался о судьбах мира и немного поборолся после завтрака с ядерным оружием… тут вспомнил Хиросиму и сходил по-большому без всякого удовлетворения… тут получил очередную премию и впал в депрессию…
— Своей следующей книгой я закончу трилогию, начатую «Подменышем». Я пишу о старом писателе, который почти утратил надежду всей жизни на упразднение ядерного оружия. Я нахожусь в критической ситуации с ядерным оружием и долгое время находился в ней. Много лет я наделся, что могущество ООН возрастет, и она будет противостоять непомерной силе США.
Я хотел увидеть и поверить в новую систему, способную через посредство ООН найти новые возможности для поддержания мира. Я всю жизнь мечтал об этом, но реализовать это оказалось не так просто, и ситуация стремительно становится все хуже и хуже. Это мое видение международной политики, и прошедшие тридцать лет были в моей жизни наиболее угнетающими. Однако, пребывая в таком плохом положении, я открыто высказываю свое мнение в Японии, желая продемонстрировать нечто реальное в движениях за мир и отмену ядерного оружия. Особенно я хочу этой реальности в Азии, и поэтому говорил в Корее о движении в поддержку девятой статьи.
Кэнзабуро Оэ. «Начиная с нуля в Хиросиме». Интервью [«The Virginia Quarterly Review», 13.06.2005]
Одно дело хотеть продемонстрировать нечто реальное в движениях за мир и отмену ядерного оружия, а другое дело — бороться с этим ежедневно, жестко заявив: «При мне никаких ядерных конфликтов не будет!»
Заметим, что хотенья Оэ никак не помешали некоторым нашим жертвам переводческой литературный деятельности требовать «ядерного взрыва над Сибирью».
И тут… упираемся, что вся эта переводческая литература, втаскиваемая в русский язык в момент беспрецедентного правового, социального, культурного и цивилизационного излома общества… не имеет жесткой нравственной основы! То есть в имперскую литературу тащат местечковую (в данном случае вообще островную) недоразвитую культуру, причем, намеренно сбивая в обществе нравственные императивы!
В 1966 году издательство «Синтёся» начало издание первого (6-томного) собрания сочинений Оэ. Издание было завершено в следующем году.
В июле 1967 года в семье Оэ родилась дочь Нацумико (яп. 菜採子). В сентябре Оэ был удостоен премии имени Дзюнъитиро Танидзаки за роман «Футбол 1860 года», в первый же год выдержавший более десяти изданий. В ноябре Оэ вновь посетил Окинаву, куда он отправился для написания репортажа о переговорах премьера Эйсаку Сато с американским президентом Линдоном Джонсоном.
Да-да… а нам-то какое дело, если этот писатель что-то особо не переживал жуткое «самоубийство» шурина, единственного попытавшегося как-то визуализировать его недоделанные образы?
В начале 1969 года Оэ тяжело пережил утрату скончавшегося в результате несчастного случая Сокэн Фуругэн (яп. 古堅宗憲), близкого друга и борца за освобождение Окинавы от американской оккупации. Получив известие о смерти друга, Оэ в очередной раз отправился на Окинаву.
Но… премия за премией, причем, никаких конфликтов с якудзой.
В 1973 году он был удостоен самой престижной литературной премии Японии, премии Номы, за роман «Объяли меня воды до души моей», на создание которого у писателя ушло шесть лет.
В мае 1975 года Оэ крайне болезненно пережил смерть своего университетского наставника Кадзуо Ватанабэ.
В конце года Оэ принял участие в двухдневной голодовке в знак протеста против политических гонений, которым был подвергнут корейский поэт Ким Чжиха.«И в жизни, и в творчестве я остаюсь учеником профессора Ватанабэ. Он оказал на меня решающее влияние в двух смыслах. Во-первых, речь идет о моём методе сочинения романов. По его переводу Рабле я понял тот принцип, который Михаил Бахтин называет образной системой гротескного реализма, или смеховой народной культурой, то есть важность материальных и физических начал, соотношение между космосом, социумом и физическим миром, тесная соотнесенность смерти и устремленности к новому рождению, смех, который ниспровергает любую иерархичность»
«Кэндзабуро Оэ в зрелый период своего творчества продолжает осваивать новые литературные «технологии». Он движется от романа экзистенциального к роману-мифу, построенному по методикам конструирования сложных мифологических мозаик. В основе этого направления – тоска по мифу – мечта о восстановлении утраченного единства человека, времени и космоса. Роман Оэ 1979 Игры современников представляет собой японскую версию романа-мифа.
Игры современников написаны в форме шести писем к сестре. Японский профессор, напившись в компании знакомого колумбийского художника, проводит ночь с недалекой студенткой-американкой, и ему снится вещий сон, смысл которого, проснувшись, он пытается разгадать. Во сне он сначала возвращается в детство, когда в стране еще находились оккупанты-американцы, вселявшие в него ужас. Потом погружается в космогонические бездны созидания-разрушения, приближаясь к истоку и началу мира. Вехи этого движения – Япония, горная долина, деревня-микрокосм, лес возле деревни – архаический символ женского лона. Цепь отождествлений приводит его к решению принести себя в жертву.
Символика этого сна может быть истолкована и как глубинные размышления о прошлом и будущем Японии, и как ироничное повествование о судьбах современных японских интеллектуалов. Своеобразие романа – в «органическом, ежеминутном соединении густого, допотопно-архаического мифологизма с повседневно-точным реализмом. При столкновении двух этих туч проскакивают ослепительные, чистые молнии искреннего лиризма». (А.Иконников-Галицкий). В основе романа-мифа две сюжетные линии. Первая – поиск Ее (возлюбленной, праматери, двойника, сестры) и обретение Ее в абсолютном качестве вне времени и пространства. Вторая – история микрокосма героя от его космогонического зачатия, движение сквозь историко-мифологические перипетии к разрушению и восстановлению путем жертвоприношения.
Роман получил широкое признание, был переведен на многие европейские языки и подтвердил репутацию Оэ как одного из крупнейших прозаиков современности. Сочинение представляет собой замысловатое хитросплетение реализма, сюрреализма, фантастики, иронии, мистики, лирической поэзии, эпической мифологичности, архаики и постмодернизма.»
Не зря упомянули и Гюнтера Грасса, поскольку у двух Нобелевских лауреатов была переписка, ставшая предметом литературного исследования.
Переписка Гюнтера Грасса и Кэндзабуро Оэ. Восемь писем, которыми писатели обменялись с февраля по июль 1995-го года, были опубликованы «Асахи симбун» и «Фракфуртер рундшау», в редакциях которых и родилась идея сей переписки.
На русском языке опубликована в «Иностранной литературе» (№2, 1997). Перевод с немецкого и вступление Анатолия Егоршева.
Просто можно сопоставить две нобелевских речи Оэ и Грасса, чтобы понять, насколько они разные. Оэ, конечно, поджав губки, напомнил о Хиросиме.
- У меня ощущение великого потопа появилось десять лет спустя после того, что произошло в Хиросиме… Но разве не японцы, пережившие эту трагедию, должны предупредить людей о всемирном потопе, изо всех сил противостоять ему?[6]
- Мое мальчишеское сердце разрывалось, пока шла война: я мечтал попасть на фронт, чтобы погибнуть, сражаясь за тэнно, и в то же время боялся, что так оно и может случиться. Нетерпение, которое я испытывал при мысли, что опоздаю и война может кончиться без меня, и тайная надежда, что по возрасту я не успею попасть на фронт, привели к ужасному раздвоению чувств.[7]
- Постепенно я стал осознавать всю глубину бедствий и страданий, которые принесли с собой атомные бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки. Забыть это нельзя, как невозможно предать забвению зло, причиненное Японией другим азиатским странам. Помня о жертвах атомной бомбардировки, о неизлечимых болезнях, вызванных радиоактивным облучением, о его страшных генетических последствиях для потомков жителей обоих городов, можно сказать, что это жгучая проблема не только сегодняшнего, но и завтрашнего дня. И вот в такой ситуации, размышлял я, от пострадавших в радиоактивном аду и всех нас требуют признать легитимность мирового порядка, поддерживаемого в зыбком равновесии лишь страхом перед атомным оружием.[7]
- Мой собственный скромный опыт свидетельствует, что демократия ещё не вошла нам [японцам] в плоть и кровь и что утверждать обратное было бы просто нелепо.[8]
- Что же надо сделать? Необходимо признать, что мы [Япония] покрыли себя позором, осознать, пусть даже с болью в сердце, что у нас нет иного выбора, и без такого признания нельзя начать жить заново и обеспечить преемственность поколений.[9]
- По моим наблюдениям, правительство Японии уже много лет остается, по существу, глухим к призыву людей, оставшихся в живых после атомной бомбардировки, рассматривать страдания, которые принесло жителям Азии вторжение японских войск в их страны, и трагедию Хиросимы и Нагасаки как единую проблему и позаботиться о том, чтобы ни то ни другое не повторилось.[10]
Неоднократно на почве Нобелевской предпринимались попытки каким-то образом заинтересовать японскую публику… но все проваливалось, как в пустоту. Оэ упустил не только свое время, но и несколько поколений читателей, которым был интересен.
В декабре 2011 года издательство «Коданся» анонсировало начало серийной публикации нового сочинения Оэ в журнале «Гундзо» с январского номера 2012 года (вышел в печать уже в конце 2011 года). Эта работа, которую автор вновь рассматривает как свою последнюю, ознаменовала его возвращение к форме цикла рассказов, в которой он плодотворно и оригинально работал в 1980-е годы («Женщины, слушающие дождевое дерево» и др.) и не обращался уже около пятнадцати лет, с той, однако, разницей, что материал нового произведения полностью фиктивен в отличие от многоголосия пластов документального и вымышленного в более ранних циклах.
Сочинение получило название «В позднем стиле». Тема «позднего стиля» (см. Эдвард Саид, с которым Оэ тесно общался), как известно, занимает Оэ на протяжении последних десяти и более лет и является предметом рассмотрения в ряде эссе писателя. Тематически цикл связан с более ранним и одним из наиболее значительных сочинений Оэ романом «Письма милому прошлому» (1987).
Работу над циклом «В позднем стиле» Оэ начал после аварии на АЭС Фукусима I в марте 2011 года, трагедии особенно остро воспринятой писателем, через всё творчество которого (начиная ещё с «Хиросимских записок» полувековой давности), как и истории Японии ХХ века, проходит тема атомной катастрофы. Следует также отметить, что Оэ, несмотря на свой уже преклонный возраст, принял самое активное, даже руководящее участие в акциях протеста против использования в Японии атомной энергии, которые последовали за аварией в Фукусиме. Книга «В позднем стиле» была издана в октябре 2013 года издательством «Коданся».
Дзюро Итами снимал фильмы о женщинах в супермаркете, в лапшичной, в якудзе, в программе по защите свидетелей… Оэ предпочитал создавать обобщенные образы вроде «Она», даже без имени, не конкретизируя, будто пробираясь к своему «предмету исследования» наощупь.
А в это время в Японии у женщин не было ни имени, ни настоящего, ни будущего. Только бесконечное застывшее прошлое.
Несмотря на то, что Япония в 1990 году праздновала 100-летний юбилей со дня образования Национального Парламента, женщины получили право голоса лишь в 1945 году, т.е. в течение более чем 50 лет двери в законодательную систему Японии для женщин были закрытыми. В 1890 году на первых общих выборах электоратом были мужчины (и то, только те, кто мог ежегодно пополнять государственную казну прямым налогом в размере 15 ¥ – а это всего 1% населения). Именно с этого года началась борьба женщин за право участия в политической жизни страны. В 1930 году в Палату Представителей прошел закон об избирательном праве для женщин. Однако его не успели принять к рассмотрению в Палате Пэров; так как в 1931 году произошел так называемый «Манчжурский инцидент», что спутало «карты», но не снизило активности лидеров женского движения. Переломный момент наступил после окончания Второй мировой войны. Во многом благодаря реформам, проводимым режимом американской оккупации, женщинам удалось «отвоевать» себе избирательное право. ЖЕНЩИНЫ В ПОЛИТИКЕ ЯПОНИИ
Читать Кэндзабуро Оэ «Объяли меня воды до души моей»
Читать по теме:
- Экзистенциальные вопросы Кэндзабуро Оэ. Часть I
- Экзистенциальные вопросы Кэндзабуро Оэ. Часть II
- Экзистенциальные вопросы Кэндзабуро Оэ. Часть III
- Экзистенциальные вопросы Кэндзабуро Оэ. Часть IV
- Экзистенциальные вопросы Кэндзабуро Оэ. Часть V
3 комментария
Концовка цикла и выводы супер! Спасибо!
Здорово! Спасибо!
Не со всем согласен, но в целом получилось действительно здорово!