На самый конец февраля у нас запланирован вебинар Анна Андреевна Ахматова «Поэма без героя» и «Реквием».

Творчество Анны Андреевны рассматривалось у нас достаточно фрагментарно на вебинарах по теме Поэзия Серебряного века: символизм и акмеизм. И перед тем, как рассмотреть две ее ключевых поэмы, мы неоднократно касались личности «Анны всея Руси», например, в большом цикле «Сталин в опере», где цитировалась с минимальным комментированием статья Алексея Волынеца «Блудница и посудомойка».

СТАЛИН В ОПЕРЕ. ЧАСТЬ III

 29.12.2016 г.

2013-09-27 Алексей Волынец «Блудница и посудомойка»

За что в сталинском Политбюро презирали поэтессу Ахматову?

Со времён перестроечной публицистики в той среде, которая у нас сама себя назначила интеллигенцией, критика сталинской верхушкой поэтессы Ахматовой стала одной из популярных мифологем. При этом во всех публикациях на данную тему максимально подробно, под самой толстой лупой рассматривается лишь одна из сторон того давнего литературного конфликта. Те же, кто своей критикой поднял руку на святое, предстают этаким абсолютным «Доктором Зло». Такая черно-белая метафизика очень удобна для мифа. Но вероятно, спустя четверть века после того, как ЦК КПСС окончательно разрешил разоблачать сталинизм, стоит немножко подробнее рассмотреть «тёмную» сторону того литературно-политического конфликта.

Вкратце напомню содержание мифа: клевреты тирана Сталина по врождённой злобе и черноте своей души всячески поносили и травили благородную поэтессу Анну Ахматову, которая творила и печатала свои произведения в советской прессе исключительно «вопреки»… Главным клевретом в это истории выступает член Политбюро товарищ Жданов – в постперестроечной мифологии это ведущий специалист по угнетению творческой интеллигенции в сталинском СССР. С лёгкой руки западных советологов врёмен холодной войны запущен даже специальный термин — «ждановщина».

Современное «ахматоведение» — это десятки монографий и статей, но везде мотивы «Доктора Зло» рассматриваются именно на таком примитивном уровне. Без сомнения интеллигентнейшие исследователи творчества и судьбы Анны Ахматовой, удовлетворяясь таким эрзацем понимания, теряют весьма колоритные детали той эпохи…

В Царском Селе – дачном пригороде имперского Петербурга – тверские дворяне Гумилёвы снимали второй этаж в доме купца Полубояринова. Именно с этого этажа спускался 18-летний Николай Гумилёв, чтобы где-то в царскосельских парках признаться в любви ещё более юной Анне Горенко.

Соседями семейства Гумилевых была снимавшая первый этаж купеческого дома семейная пара художников – дворянин Ярославской губернии Дмитрий Кардовский и его жена, Ольга Делла-Вос-Кардовская, дочь крупного чиновника из Министерства финансов. Именно Ольга Людвиговна, талантливая художница «серебряного века», напишет широко известные, ставшие почти классикой портреты молодого Николая Гумилёва и молодой Анны Ахматовой. Художница будет близкой подругой этой пары, наблюдая все перипетии их бурного романа и не очень удачного брака.

В Ярославской губернии у дворян Кардовских имелось наследственное имение и свой дом в древнем городе Переславле-Залесском, почти на берегу Плещеева озера. Кардовские часто посещали тихую провинцию, отдыхая здесь от петербургского света. В соседнем доме обитал их хороший приятель – его портрет Ольга тоже нарисует углём и мелом – преподаватель греческого языка в местной женской гимназии Иван Жданов. И каждое лето до начала Первой мировой войны в их общем дворе бегал его родной племянник, росший без отца школьник-подросток, который через четверть века станет вторым лицом сталинской диктатуры.

На первый взгляд, эта усадебная идиллия в Царском Селе и на берегу Плещеева озера покажется тем самым «хрустом французской булки», еще одним мифом о «России которую мы потеряли». Покажется, если не помнить, что и благополучные отпрыски имперского чиновничества и даже вся провинциальная разночинная интеллигенция составляли лишь несколько процентов в тёмном крестьянском море. Там за окнами симпатичных усадебных домиков с книгами, каминами и роялями половина богобоязненных пейзан не знала букв, но голодала каждый третий год, пытаясь пахать землю сохой времён даже не «Очакова и покоренья Крыма», а едва ли не монгольского нашествия.

В отличие от петербургских поэтов и художников тот же Иван Жданов, сын сельского священника, был немножко ближе к земле – в 1905 году его родного брата застрелили при подавлении крестьянских волнений в Рязанской губернии, а в архивах Переславской полиции была заведена отдельная папка с надписью «Дело Жданова И.А.»

Это у Анечки Горенко «в пушистой муфте руки холодели» тогда исключительно от романтической любви. А рядом холодела в снегах другая Россия, где в чудовищной смеси пережитков феодализма и дикого капитализма, зрели гроздья гнева. Кстати, «пережитки феодализма» — это не поэтический оборот, а юридическая ежедневная реальность того времени. Потомственные дворяне Гумилёвы, потомственные дворяне Кардовские, дворяне Горенко — это ведь не почётные грамоты и не современные игрушки тщеславия, а всесильный тогда Свод законов Российской империи. Сейчас нам даже сложно осознать всю чудовищность того сословного деления людей: в наши дни именно так, строго по породе и прочим формальным признакам, делят исключительно животных: этот по родителям и экстерьеру входит в элиту, а тот беспородный и достоин немногого…

Ну а пережитки дикого капитализма современный читатель знает уже на собственной шкуре. Тогда же они не смягчались даже современным подобием всеобщего образования и усугублялись сословным, феодальным неравенством. В этом свете некоторым цинизмом отдают всхлипы постсоветской интеллигенции о потерянном царскосельском рае, который с таким талантом и надрывом описывала в своих стихах Анна Андреевна Ахматова:

Показать бы тебе, насмешнице
И любимице всех друзей,
Царскосельской веселой грешнице,
Что случилось с жизнью твоей.

Что может случиться с весельем единиц на спинах немого до времени большинства? Вопрос риторический… Кстати, о «весёлых грешницах». Апологеты «серебряного века», чьи взгляды на литературу ныне господствуют почти безраздельно, как-то старательно обходят тот факт, что весёлое декадентство Ахматовой воспринималось значительной частью современников примерно так, как мы сейчас воспринимаем эпатаж Ксении Собчак с её «Домом-2».

Из личных мемуаров (записки А.Смирнова «Заговор недорезанных») до нас дошел пересказ колоритных и злых воспоминаний дочери художников Кардовских:

«Старики Гумилевы восприняли брак Николая Степановича с Горенко как несчастье… Аня часто приезжала из Петербурга домой на рассвете, совершенно разбитая, с длинной шеей, покрытой засосами, и искусанными губами. Потом, после таких загулов, она обычно спала полдня, а потом уезжала снова. И постепенно молодой Гумилев понял, кто такая на самом деле его жена, и вообще перестал обращать внимание на ее поведение. А Кардовские, хорошие семейные люди, с ужасом смотрели на образ жизни Ахматовой, пока она не съехала из их дома к какой-то из своих подруг, а ее муж не отправился путешествовать по миру… При всем том Ахматова любила Кардовских и иногда приходила к ним, бледная, без косметики, и любила часами смотреть, как Делла-Вос пишет красками: свернется на ампирном диване, как кошка, и тихо смотрит, никому не мешая.

Ахматова была сложным взрывным поэтическим механизмом с огромной энергией неприятия того, что ей не нравилось, а не нравилась ей с 1917 года и до самого конца в глубокой старости вся советская власть полностью».

Сексуальная раскрепощённость будущей поэтессы Ахматовой не секрет и не повод для морализаторства. Но, как минимум, причина вспомнить, что в нашем обществе всегда существовали и другие точки зрения на отношения полов и на отношения социальных классов и даже, о ужас, на литературу. Помимо и параллельно нынешнему мэйнстриму «серебряного века» остаётся ведь и классическая русская литература с её «тургеневскими барышнями» и совсем не модным ныне народничеством.

«Ахматоведы» прекрасно знают историю художников Кардовских и их отношений с Ахматовой и Гумилёвыми. Но присущий современным проповедникам от литературы интеллигентский снобизм и всё тот же миф не требующего изучения «Доктора Зло», помешали им обратить внимание на скромного коллежского асессора Ивана Жданова, в доме которого будущий член сталинского Политбюро А.А.Жданов впервые услышал об Анне Ахматовой, что называется, из первых уст замечательной художницы серебряного века Ольги Людвиговны Дела-Вос-Кардовской.

Поэтому исследователи творчества и судьбы Ахматовой не сомневаются, что не раз звучавшая в разных вариациях фраза товарища Жданова про ахматовский «блуд с молитвой на устах» является всего лишь плагиатом из статей почитаемого ими Бориса Эйхенбаума, крупнейшего ленинградского литературоведа 20-х годов прошлого века: «…начинает складываться парадоксальный своей двойственностью образ героини — не то “блудницы” с бурными страстями, не то нищей монахини, которая может вымолить у бога прощение».

Кстати, родной брат интеллигентнейшего Бориса Эйхенбаума – Всеволод Эйхенбаум (Волин) – был в годы Гражданской войны «идеологом» в армии батьки Махно. Махновщина стала еще более экстремальным проявлением социального взрыва, и не задави большевики этот апофеоз народного бунта, боюсь, победившие крестьянские «полевые командиры» критиковали бы всех дворянских поэтесс разом одним нехитрым и очень неприятным способом…

Но вернёмся от крестьян к интеллигентам. Именно Ольга Людвиговна, друг обоих семей Гумилёвых и Ждановых, стала для будущего члена Политбюро первоисточником вполне небеспочвенных слухов о весьма вольной личной жизни Анны Андреевны… Кардовская явно симпатизировала молодому Николаю Гумилёву, сочувствовала его семейной драме и вполне по-женски осуждающе сплетничала с приятелями о жизни Горенко-Ахматовой. Для круга общения провинциальных интеллигентов в переславской усадьбе Кардовских такие «римские» нравы петербургской богемы были весьма шокирующими. Литературное отражение этих нравов тем более негативно воспринималось людьми, воспитанными на русской классике XIX века. Здесь мы видим совершенно понятное и очевидное для нас тихое противостояние столичного «креативного класса» и «непродвинутой» провинции – за сто лет Россия тут не сильно изменилась.

Всё семейство Ждановых с их священническим происхождением и «народническими» вкусами отличалось и весьма строгими взглядами на мораль в отношениях полов. Так что после таких соседских баек в Переславле, услышанных еще подростком, Жданов искренне презирал «блудницу» Ахматову. Здесь личное отношение к человеку полностью совпадало со столь же презрительным мнением о её творчестве. И всё это ложилось на упомянутую выше большую политику, выросшую на крахе благополучного меньшинства России в ходе беспощадного и наполненного большевистским смыслом русского бунта 1917-го года.

Спустя четверть века после интеллигентских посиделок в переславской усадьбе художников Кардовских, 25 сентября 1940 г., в Кремле управляющий делами ЦК ВКП (б) товарищ Крупин представил на имя члена Политбюро и секретаря ЦК по идеологии Жданова докладную записку «О сборнике стихов Анны Ахматовой». Ленинградское отделение издательства «Советский писатель» в мае 1940 г. выпустило солидный сборник стихов поэтессы. Как позднее вспоминал будущий доктор искусствоведения, а тогда референт литературной секции Комитета по сталинским премиям Виталий Виленкин, сборник Ахматовой «стал событием для старой интеллигенции и совершенно ошеломил студенческую и литературную молодежь». Скажем мягко, Виленкин — приятель Ахматовой и личный секретарь Немировича-Данченко, один из создателей Школы-студии МХАТ — за всю «студенческую и литературную молодежь» считает только свой круг общения, людей близких к искусству и зачастую далеких всему иному. Мнение «старой интеллигенции» и по-хорошему богемной молодёжи тех лет, несомненно, заслуживает уважения и внимания, но в наши дни – не побоимся этого слова – тоталитарно господствует взгляд на историю культуры именно этого среза общества. Настолько тоталитарно, что создаётся впечатление полного отсутствия в социуме тех лет совсем иных вкусов, взглядов и мнений. Точнее, по господствующей ныне версии, другие взгляды присутствуют только у партийных чиновников, которые гнобят творцов не иначе как по врождённой черноте своей души.

Но реальность несколько сложнее новой тоталитарной версии истории искусств. Тот же товарищ Крупин Дмитрий Васильевич отнюдь не родился бюрократом правящей партии. В юности он был сельским учителем в Вятской губернии, и только мировая война сделала его прапорщиком, а огонь гражданской войны комиссаром стрелковой бригады. Энергия социального взрыва превратила в партийного босса обычного школьного учителя.

Так вот, значительная часть такой провинциальной русской интеллигенции начала XX века – а к ней принадлежали и Жданов, и Крупин и великое множество иных партийных и беспартийных – имела вкусы, радикально отличавшиеся от навязываемого ныне стандарта «серебряного века». Для них сейчас старательно забытый крестьянский поэт Спиридон Дрожжин был несравненно лучше и ценнее всяческих «символистов» и «акмеистов» с «имажинистами».

После революции эта искренняя неприязнь к столичной «салонности» с её «аристократическими» замашками, особенно остро воспринимавшимися разночинной интеллигенцией полуфеодальной империи, трансформировалась в решительное неприятие тех, кто дезертировал из будней строительства «нового общества». Строилось ведь это самое новое общество потом и кровью не потусторонними пришельцами, а во многом той самой провинциальной интеллигенцией, некогда ушедшей «в социализм».

Накануне же рокового 1941 года сюда примешивался ещё один немаловажный момент: осознание, что в преддверии великой войны уж точно не нужны рефлексирующие неврастеники или колеблющиеся созерцатели – нужны характеры бойцов, когда человеческие чувства и интеллект становятся средством достижения победы, а не растворяются в личном самокопании или салонном эстетстве. Ведь современные «ахматоведы» как-то упорно забывают, что описываемая ими «тоталитарная» критика Ахматовой звучала не в наше травоядное время, а в эпоху двух мировых войн…

Докладная записка Крупина Жданову – управляющий делами ЦК секретарю ЦК – по форме самая настоящая, пусть и спорная, но литературная рецензия с обильными стихотворными цитатами Ахматовой:

«Переиздается то, что было написано ею, главным образом, до революции. Есть десяток стихов (а в сборнике их больше двухсот), помеченных 1921-1940 гг., но это также старые “напевы”.

Стихотворений с революционной и советской тематикой, о людях социализма в сборнике нет. Все это прошло мимо Ахматовой и “не заслужило” ее внимания.

Издатели не разобрались в стихах Ахматовой, которая сама в 1940 году дала такое замечание о своих стихах:

“…В стихах все быть должно некстати,
Не так, как у людей.
Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда…”
(сборник, стр. 42).

Два источника рождают стихотворный сор Ахматовой и им посвящена ее “поэзия”: бог и “свободная” любовь, а “художественные” образы для этого заимствуются из церковной литературы».

Кстати, с церковной литературой товарищ Жданов был знаком не понаслышке – отец и дед главного сталинского идеолога были известным в России конца XIX века богословами, преподавателями Московской духовной академии, специализировавшимися на изучении «Апокалипсиса»… Когда-то семинарист Джугашвили зубрил их учебники, а позже уже с их сыном и внуком редактировал все учебники СССР.

Разгромная «рецензия» писалась товарищем Крупиным явно в спешке и по вдохновению: похоже, чиновный автор перепечатывал отрывки из Ахматовой по памяти, так как допустил в цитировании мелкие ошибки. От рецензии докладная записка управделами ЦК отличалась лишь последней безапелляционно-начальственной фразой: «Необходимо изъять из распространения стихотворения Ахматовой».

Ситуация усугублялась тем, что Анна Ахматова была именно петербургской-ленинградской поэтессой, помимо ленинградского отделения издательства «Советский писатель», её стихи в том же году активно публиковали литературные журналы города на Неве – «Ленинград», «Звезда», «Литературный современник». И товарищ Жданов, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома, особенно остро воспринял это, с его точки зрения, форменное безобразие, написав на первом листе «рецензии»-докладной раздражённую резолюцию: «Просто позор… Как этот Ахматовский «блуд с молитвой во славу божию» мог появится в свет? Кто его продвинул?»

О личных источниках этого «блуда с молитвой на устах» читатель уже знает. В этом странном и опосредованном противостоянии «слона и кита», Жданова и Ахматовой, роковым образом совпадало всё: и личная неприязнь к человеку иной морали, и искреннее отвращение к другим литературным вкусам, и полярные политические взгляды и роли.

Выполняя указания Жданова, Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), тот самый пресловутый «Агитпроп» подготовил проект постановления «Об издании сборника стихов Ахматовой» из двух пунктов. В первом «за беспечность и легкомысленное отношение к своим обязанностям» объявлялся выговор директору издательства «Советский писатель» и директору его Ленинградского отделения, а также политредактору (цензору) Главлита. Вторым пунктом предлагалось «внести в ЦК ВКП(б) предложения об усилении политического контроля за выпускаемой в стране литературой». В таком виде постановление было представлено секретарям ЦК Жданову и Андрееву. Резолюция первого гласила: «За. Жданов». Но председатель Комиссии партийного контроля прореагировал жёстче: «По-моему, это решение недостаточно. Андреев». Вероятно, ныне этот абсолютно забытый член Политбюро с замечательно безликим именем – Андрей Андреевич Андреев – вспомнил, что дочь петербургского чиновника Аня Горенко писала эти богемные стихи, как раз в то время как он, сын нищего смоленского крестьянина, 13-летним мальчиком работал посудомойкой в московском трактире.

Товарищ Андреев вписал карандашом еще один, очень короткий последний пункт: «Книгу стихов Ахматовой изъять». В 1914 г., когда у «царскосельской весёлой грешницы» вышла первая книга стихов о салонных томлениях изысканной барышни, подросток с безликим именем Андрей Андреев вкалывал на петербургской обувной фабрике «Скороход». «Перо задело о верх экипажа. Я поглядела в глаза его. Томилось сердце, не зная даже…» – Не зная даже, даже не задумываясь о тех миллионах полуголодных, остававшихся за бортом того красивого экипажа.

Позже, уже в знаменитой критике 1946 года, Жданов назовёт эти стихи Ахматовой «поэзией десяти тысяч верхних старой дворянской России». Современные литературоведы не спешат задумываться о том, что же стояло за этими словами «Доктора Зло», совершенно понятными для большинства современников Ахматовой, родившихся в полуфеодальной России дикого капитализма, той России, которую мы – спустя век – так и не потеряли…

Алексей Волынец

Обратим внимание, что в принципе все уже было сказано Алексеем Волынцом в статье «Блудница посудомойка». Мы, собственно, рассматривали фрагмент его статьи в качестве переосмысления фигуры Жданова… и, конечно, в сопоставлении с судьбой Ирины Анатольевны Дедюховой. В том числе и творческой! Поражаясь, насколько мистически все переплетается в нашей литературе.

Мы подходим к переосмыслению и фигуры Ахматовой после всего, что происходит с жизнью Ирины Анатольевны… поскольку она уже столкнулась с верхушкой той самой «интеллигенции», поднимавшей из небытия неоднократно забытую Анну Ахматову. Подчеркнем, что Сергея Есенина не требовалось вспоминать/напоминать, несмотря на его «запрещенность». Мы все выросли с рукописными тетрадками наших родителей, переписывавших самим себе его стихи и поэмы.

Но не мы, а именно Ирина Анатольевна оказывается в «петербургской вороньей слободке», где ей ежедневно напоминают, на каком кресле здесь сидела Анна Ахматова. И в результате все заканчивается новым витком репрессий! Однако эти люди не совсем понимают, что полностью обесценивают таким подходом «трагическую фигуру» Анны Ахматовой.

Ничего нового эти люди об Анне Ахматовой до нас не донесли через ИА… кроме одного факта. Ее поразило, что все дамы гордились тем, что «за всю жизни собственными руками не разбили себе яйца на яичницу». То есть надо отметить и в статье Алексея Волынца «Блудница посудомойка» — существенную (для дам) деталь, которую не ухватил мужчина: никогда Анна Ахматова не была посудомойкой! Она могла быть нищенкой при горе грязной посуды с объедками, но никогда бы «не испачкала» рук в обыденном женском труде.

Интересно, что новый виток возвеличивания практически забытой (за ненадобностью) Ахматовой начинается с 2018 года, после того, как в родном Ижевске Ирину Анатольевну в очередной раз «чуть-чуть не взорвали» в 2017 г.

Анна Ахматова — любовь как беда

11 июля 2018 г

Текст: Татьяна Шохина, Ирина Стрельникова

Однажды Ахматовой в поезде захотелось курить. Нашарила в сумке какую-то дохлую папироску, но спичек не было. Вышла на площадку, где зверски матерились мальчишки-красноармейцы. У них тоже не нашлось огонька, и тогда она изловчилась прикурить от одной из красных, жирных искр, которые сыпались с паровоза. Парни пришли в восторг: эта не пропадет!.. И правда, она прожила долгую жизнь и перенесла очень многое. Не пропала…

На вокзале пахло гарью и тревогой. С самой Пасхи дождик не кропил землю. По болотам вокруг Санкт-Петербурга горел торф. Старые люди сразу сказали, что это не к добру. И напророчили — 19 июля 1914 года началась война. Её-то и обсуждали за обедом в буфете царскосельского вокзала трое поэтов — Блок, Ахматова и Гумилёв. Когда Блок ушел, улыбнувшись на прощание своей мертвой и сухой улыбкой, Гумилёв воскликнул: «Неужели и его пошлют на фронт? Ведь это то же самое, что жарить соловьев!» Самого себя он и не думал пожалеть и уже записался добровольцем на фронт. Анна грустно поглядывала на отвороты его солдатской шинели.

Они впервые увиделись десятью годами раньше, в Царском Селе, где жила семья Горенко. У пятнадцатилетней Анечки были длинные и прямые, как водоросли, тёмные волосы, хрупкая стройная фигурка и светлые глаза, которые меняли цвет: кому-то они казались серыми, а кому-то голубыми или зелёными. Гимназист Коля Гумилёв не знал еще её имени, но полюбил на всю жизнь. Чуть позже, накануне Рождества, в сочельник, они встретились в Петербурге возле Гостиного Двора и познакомились. Из воспоминаний подруги детства — Валерии Срезневской: «Аня ничуть не была заинтересована этой встречей. … Но, очевидно, не так отнесся Николай Степанович …. Часто, возвращаясь из гимназии, я видела, как он шагает вдали в ожидании появления Ани. Он специально познакомился с Аниным старшим братом Андреем, чтобы проникнуть в их довольно замкнутый дом. Ане он не нравился; вероятно, в этом возрасте девушкам нравятся разочарованные молодые люди, старше 25 лет, познавшие уже много запретных плодов и пресытившиеся их пряным вкусом. Но уже тогда Коля не любил отступать перед неудачами. Он не был красив — в этот ранний период он был несколько деревянным, высокомерным с виду и очень неуверенным в себе внутри. Он много читал, любил французских символистов, хотя не очень свободно владел французским языком, однако вполне достаточно, чтобы читать, не нуждаясь в переводе. Роста высокого, худощав, с очень красивыми руками, несколько удлиненным бледным лицом, — я бы сказала, не очень заметной внешности, но не лишенной элегантности. Так, блондин, каких на севере у нас можно часто встретить. Позже, возмужав и пройдя суровую кавалерийскую военную школу, он сделался лихим наездником, обучавшим молодых солдат, храбрым офицером (он имел два «Георгия» за храбрость), подтянулся и, благодаря своей превосходной длинноногой фигуре и широким плечам, был очень приятен и даже интересен, особенно в мундире. А улыбка и несколько насмешливый, но милый и не дерзкий взгляд больших, пристальных, чуть косящих глаз нравились многим и многим. Говорил он чуть нараспев, нетвердо выговаривая «р» и «л», что придавало его говору совсем не уродливое своеобразие, отнюдь не похожее на косноязычие».

Два начинающих поэта… Но Коля слушал её стихи вполуха. Да разве кто-нибудь полюбил хоть одну женщину за стихи?.. «Ты такая гибкая, — говорил Анне Гумилёв. — Может быть, ты бы лучше танцевала?» (Аня с положения «стоя» могла выгнуться так, что доставала спокойно головой до пяток. Ей завидовали балерины Мариинского театра).

Гумилёв так и не узнал, почему долгих семь лет она ему отказывала. Просто Анна безнадежно влюбилась в петербургского студента Владимира Голенищева-Кутузова. Сюжета в любви не просматривается. Трагедия заключалась в том, что студент не обращал на высокую худенькую девушку-подростка ровно никакого внимания. Она бесилась, отчаивалась, падала в обмороки, проливала слёзы. И даже пыталась повеситься на гвозде — гвоздь, к счастью, выпал из известковой стенки. Та юношеская несчастная любовь спалила дотла нервную и обморочную девицу. С тех пор Ахматова утратила способность страстно увлекаться (оставив за собой умение страстно увлекать), зато научилась любить ровно и спокойно и к каждому из многочисленных своих мужчин относилась так, будто уже прожила с ним в супружестве десятки лет — всё понимая, всё прощая.

Лондонская мумия

В семье у Ани тоже было неладно. Отец, Андрей Антонович Горенко, настоящий красавец и любимец женщин, тратил безрассудно деньги, открыто изменял матери и часто пропадал из дома. Мать, Инна Эразмовна, беззащитная женщина с прозрачными глазами, и без того хлебнула горя: трое из шести её детей умерли от туберкулеза. С некоторых пор Инна Эразмовна существовала как во сне. Как вспоминает в мемуарах Ариадна Тыркова-Вильямс: «Странная это была семья, Горенко, откуда вышла Анна Ахматова. Куча детей. Мать богатая помещица, добрая, рассеянная до глупости, безалаберная, всегда думавшая о чём-то другом, может быть, ни о чём. В доме беспорядок. Едят когда придется, прислуги много, а порядка нет. Гувернантки делали что хотят. Хозяйка бродит как сомнамбула. Как-то, при переезде в другой дом, она долго носила в руках толстый пакет с процентными бумагами на несколько десятков тысяч рублей и в последнюю минуту нашла для него подходящее место — сунула пакет в детскую ванну, болтавшуюся позади воза. Когда муж узнал об этом, он помчался на извозчике догонять ломового. А жена с удивленьем смотрела, чего он волнуется да ещё и сердится».

В одиннадцать лет Анна, вообразив себя поэтом, попробовала набросать свою биографию в материнской хозяйственной тетрадке. Отец, узнав о стихах, обозвал дочь декаденткой и потребовал: «Не смей позорить мою фамилию!» От литературы Андрей Антонович был далёк, хоть и приятельствовал в своё время с Достоевским. Маленькая декадентка Аня послушалась и… стала подписываться под стихами фамилией прабабки из рода татарских князей — Ахматова. Она видела мистический смысл в одной своей детской находке: гуляя с няней по аллее благоуханного, утопавшего в зелени Царского Села, она увидела в траве булавку в виде лиры. Маленькая Аня была уверена: эту булавку обронил бродивший по этим аллеям около века назад смуглый отрок.

Пушкин и Ахматова — тема отдельная. Однажды, году этак в сороковом, Пушкин приснился её подруге Фаине Раневской. Раневская позвонила Ахматовой. Анна, побледнев от волнения, коротко выдохнула: «Немедленно еду, — и добавила с завистью: — Какая вы счастливая! Мне Он никогда не снился». Ахматова не скрывала, что терпеть не может Наталью Гончарову; похоже, она ревновала. У друзей и поклонников Ахматовой, которыми эта одинокая женщина всегда была окружена, сложилось впечатление, что любила она только Александра Сергеевича и никого больше. Про гвоздь и обмороки мало кто знал…

Когда Голенищев-Кутузов собрался жениться, Гумилёв всё-таки добился согласия Анны: 12 апреля 1910 года они обвенчались. Ещё из воспоминаний Валерии Срезневской: «В одно прекрасное утро, я получила извещение об их свадьбе. Меня это удивило. Вскоре приехала Аня. … Как-то мельком сказала о своем браке, и мне показалось, что ничего в ней не изменилось; у неё не было совсем желания, как это часто встречается у новобрачных, поговорить о своей судьбе. Как будто это событие не может иметь значения ни для неё, ни для меня. Мы много и долго говорили на разные темы. Она читала стихи, гораздо более женские и глубокие, чем раньше. В них я не нашла образа Коли. Как и в последующей лирике, где скупо и мимолетно можно найти намеки о её муже, в отличие от его лирики, где властно и неотступно, до самых последних дней его жизни, сквозь все его увлечения и разнообразные темы маячит образ его жены. То русалка, то колдунья, то просто женщина, «таящая злое торжество».

В свадебное путешествие они поехали в Париж. И там Анна немедленно влюбилась в другого. «У него была голова Антиноя и глаза с золотыми искрами – он был совсем не похож ни на кого на свете». Молодой и очень бедно одетый художник, имени которого тогда ещё никто не знал, с невероятной быстротой рисовал в синем блокноте странные, удлиненные портреты. Быстрый обмен взглядами между ним и Анной произошёл, когда Гумилёв на несколько минут куда-то отлучился. Вернувшись, Николай понял всё, и даже поссорился с Модильяни. Но изменить уже ничего не мог. «Я ещё приду сюда когда-нибудь», – сказала Анна художнику, и сдержала обещание. Она разыскала его сама…

Потом было возвращение в Россию. Жить поехали в исконный родительский дом Гумилёва, в Слепнёво. Здесь, пожалуй, меньше, чем где-либо, Анна чувствовала себя дома. Узкий диван в её комнате был таким твёрдым, что Ахматова ночью просыпалась и долго сидела, чтобы отдохнуть от аскетического ложа. Впрочем, ничего не делала, чтобы переменить постель, — словно знала, что она здесь недолго задержится. Вежливая, одинокая, неприступная, она не могла не раздражать свекровь… Та называла Анну в глаза египетской плясуньей и за глаза — знаменитой лондонской мумией. Из воспоминаний самой Анны Андреевны о Слепнёво: «Земский начальник Иван Яковлевич Дерин — очкастый и бородатый увалень, когда оказался моим соседом за столом и умирал от смущенья, не нашёл ничего лучшего чем спросить меня: «Вам, наверно, здесь очень холодно после Египта?» Дело в том, что он слышал, как тамошняя молодежь за сказочную мою худобу и (как им тогда казалось) таинственность называла меня знаменитой лондонской мумией, которая всем приносит несчастье». Египет… Анна никогда не была в Египте, так же, как и в Лондоне. Но в ней было что-то египетское, что видел и Модильяни.

Анна и сама верила, что её присутствие накликает беду. Она с опаской относилась к своим способностям толковать сновидения, видеть людей насквозь. Мужа она тоже видела насквозь. Так что и бровью не повела, когда влюблённый Гумилёв, который столько лет её добивался, через пять месяцев после свадьбы укатил в Африку в поисках приключений. Какие же они были разные! Она созерцала, он действовал. Она терпеть не могла экзотики и выходила в другую комнату, когда он заводил разговоры о своих путешествиях по Абиссинии, об охоте на тигров. Привыкшая писать и читать по ночам, Анна спускалась к завтраку позже всех — в неизменном малахитовом ожерелье и белом чепчике из тонких кружев, будто гостья, — и для неё приходилось по новой раздувать угли для самовара. Жаворонок-Гумилёв, спозаранку прилежно работавший, укорял её некрасовскими строками:

«Белый день занялся над столицей.
Сладко спит молодая жена,
Только труженик муж бледнолицый
Не ложится, ему не до сна…»

Ахматова обезоруживала цитатой из того же Некрасова, любимого обоими с детства:

«На красной подушке
Первой степени Анна лежит».

Они постоянно в чём-то соперничали. Гумилёв по-прежнему не принимал её стихов. Как говорила потом сама Ахматова: «Вся Россия подражала Гумилёву. А я — нет». Ещё рассказывала: «Раз мы ссорились — как все люди ссорятся, и я сказала: «А всё равно я лучше тебя стихи пишу». Стоит ли удивляться, что от своей несравненной Анны Гумилёв во второй раз умчался в Африку.

На бесплатной скамейке

А она — в Париж. О её приезде Модильяни узнал по розам, которые лежали на полу в его комнатушке.

— Как вы проникли в дом? У вас же нет ключа!

— Я бросала розы в окно.

— Не может быть! Они так красиво лежали!

Модельяни бесконечно рисовал её (из тех рисунков осталось немного, большинство погибли в Царском Селе в первые годы революции). В дождик они ходили по городу под огромным очень старым черным зонтом. Моди по-прежнему был никому не известен и отчаянно беден. Они читали друг другу Бодлера и Верлена, сидя на бесплатной скамейке Люксембургского сада, а не на платных стульях, как было принято. Над Эйфелевой башней кружили похожие на этажерки первые аэропланы. Когда Амедео познакомился с одним авиатором, то был разочарован: «Они же просто спортсмены…» «А чего вы ожидали?» — пожимала плечами Ахматова, которая всегда всё знала наперёд и ничему не удивлялась.

Амедео поражало в ней свойство угадывать мысли, видеть чужие сны, предсказывать разные мелочи. Он всё повторял: «Oh communique!» (О передача мыслей!) — и жалел, что не может понимать её русских стихов. Был ли влюблен Модильяни? Скорее да, чем нет. А Ахматова? Скорее очарована, чем действительно влюблена. Она переживала пору своего женского триумфа. На парижских улицах на неё все заглядывались, мужчины вслух выражали своё восхищение, а женщины с завистью провожали глазами. Русская ходила в белом платье и широкополой соломенной шляпе с большим белым страусовым пером. Перо привез из Абиссинии Гумилёв.

… И снова домой, к мужу. «В 1911 году я приехала в Слёпнево прямо из Парижа, и горбатая прислужница в дамской комнате на вокзале в Бежецке, которая веками знала всех в Слепнёве, отказалась признать меня барыней и сказала кому-то: «К слепнёвским господам хранцужанка приехала»…

Как их замолчать заставить?

Парижский её адюльтер — это Николай ещё пережил. Вот чего он совсем не хотел принимать — так это её стихов. Он по-прежнему считал их слабыми, советовал писать короче и недоумевал, отчего на литературных вечерах в Петербурге молодежь беснуется, увидев Ахматову. Два тоненьких сборника, «Вечер» и «Чётки», сделали чудо. Слава налетела внезапно, как смерч, но не сбила с ног эту странную женщину. И внешне, и внутренне Ахматова осталась невозмутимой. «Я женщин научила говорить. Но, Боже, как их замолчать заставить!» — шутила она.

Анне по душе богемная жизнь. А цвет петербургской богемы собирается каждый вечер в «Бродячей собаке», где танцует Тамара Карсавина, тоскует мрачный Блок, льётся вино и до утра ведутся разговоры о Провидении, о поэзии, о странностях русского эроса. Там произносятся «ночные» слова, которые утром никто не повторит, там перекрещиваются взоры и завязываются любовные драмы. Исступленные, горькие, надменные, они не умеют быть просто счастливыми: им надо тиранить друг друга, поить допьяна печалью, изменять и без конца искать перемен.

К Анне мужчины слетаются как мотыльки. Бывало, человек, только что с ней познакомившись, тут же объяснялся в любви. Один несчастный молоденький офицер, Михаил Линдеберг, из-за неё застрелился. Да и другим Ахматова принесла очень нелегкую, как беду, любовь. По утрам от графа Валентина Зубова ей приносят розы — томные, ласковые, на длинных подрагивающих стеблях. Граф — по-настоящему богатый поклонник. В его роскошном чёрно-мраморном дворце расхаживают лакеи в камзолах и белых чулках, разносят шерри-бренди, чай, сладости. В Зелёном зале с малахитовым камином Валентин Платонович устраивает концерты. Анна Андреевна любит сидеть перед этим камином на белой медвежьей шкуре в струящемся платье лилового шёлка. Граф целыми вечерами не сводит с неё глаз. Когда она выходит читать стихи, он бледнеет и замирает на месте. И всё же Ахматова оставляет Зубова — ради Николая Недоброво, которого вскоре меняет на Бориса Анрепа.

Величественной Ахматовой, которую сравнивают с античной героиней, на самом деле еще только двадцать шесть лет. И она нередко нарушает седьмую заповедь. О да, ей было в чём себя упрекнуть! Гумилёв, разумеется, тоже не без греха. В Петербурге поговаривали, что он привёз из Африки чернокожую принцессу. Заморской наложницы не обнаружилось, а вот домашних увлечений — сколько угодно. К примеру, его собственная племянница Машенька Кузьмина-Караваева. И целый хор возлюбленных из числа учениц, одна даже родила Николаю ребёнка. Продолжая сохранять брак и дружбу, Ахматова с Гумилёвым наносят друг другу удар за ударом. Впрочем, Анна давно уже называет его другом и братом. Но Гумилёв думает иначе. «Аня, ты не любишь и не хочешь понять этого», — пишет он, безнадежно влюблённый, несмотря на все свои романы, в собственную жену.

И снова – свидетельство Валерии Срезневской: «Конечно, они были слишком свободными и большими людьми, чтобы стать парой воркующих «сизых голубков». Их отношения были скорее тайным единоборством. С её стороны — для самоутверждения как свободной от оков женщины; с его стороны — желание не поддаться никаким колдовским чарам, остаться самим собою, независимым и властным над этой вечно, увы, ускользающей от него женщиной, многообразной и не подчиняющейся никому. Я не совсем понимаю, что подразумевают многие люди под словом «любовь». … У Ахматовой большая и сложная жизнь сердца, — я-то это знаю, как, вероятно, никто. Но Николай Степанович, отец её единственного ребенка, занимает в жизни её сердца скромное место. Странно, непонятно, может быть, и необычно, но это так».

Рождение Гумильвёнка, как окрестили младенца друзья, не произвело на супругов видимого впечатления. Они оба затратили больше времени на написание стихов в честь этого события, чем на возню с дитятей. Зато свекровь Анна Ивановна помягчела к невестке и всё ей простила за внука. Маленький Лёвушка прочно оседает на руках счастливой бабушки. И уж, конечно, скрепить брак двух поэтов не может — Ахматова и Гумилёв всё-таки разводятся вскоре после возвращения Николая с мировой войны.

Валерия Срезневская: «Сидя у меня в небольшой тёмно-красной комнате, на большом диване, Аня сказала, что хочет навеки расстаться с ним. Коля страшно побледнел, помолчал и сказал: «Я всегда говорил, что ты совершенно свободна делать всё, что ты хочешь». Встал и ушёл. Многого ему стоило промолвить это… ему, властно желавшему распоряжаться женщиной по своему желанию и даже по прихоти. Но все же он сказал это!»

…Странно, но, рассказывая об Ахматовой, нет нужды как-то особенно выделять 1917 год, войны, мировой пожар… Это словно её и не затрагивало, хотя весьма заметно отражалось на ухудшении бытовой жизни. С некоторых пор королеву Серебряного века видят на улице продающей мешок селёдки, которую выдал в качестве пайка Союз писателей. Анна Андреевна стоит от мешка поодаль, делая вид, что селёдка не имеет к ней никакого отношения. На литературные вечера она не ходит с тех пор, как по рассеянности выронила из муфты свою лаковую лодочку — новых туфель ей не достать. К слову, в эти дни Горький — Буревестник революции живёт в отличном особняке и скупает по дешёвке у голодных и ещё недострелянных русских аристократов фамильные камешки. Анне почти нет до всего этого дела: её главная всегда свершалась внутри.

Только вот в сентябре 1921 года девятилетнему Лёве Гумилёву школьники постановили не выдавать учебников. Просто потому, что 25 августа его отец был расстрелян по обвинению в причастности к белогвардейскому заговору. Последнее, что написал поэт, было:

«Я сам над собой насмеялся
И сам я себя обманул,
Когда мог подумать, что в мире
Есть что-нибудь, кроме тебя»…

Пунические войны

За две недели до расстрела Гумилёва умер голодающий Блок. Собственно, на его похоронах-то Анна Андреевна и узнала об аресте бывшего мужа. Кончилась эра эстетства, любовных метаморфоз и тонкой мистической поэзии. Карнавальные маски, жёлтые кофты, ананасы в шампанском — все кануло. Россия больше не сходила с ума от стихов, у её жителей появились более серьезные проблемы — как выжить.

После развода с Гумилёвым Анна Андреевна скиталась по знакомым, пока её не приютил в служебной квартире Мраморного дворца востоковед Вольдемар Шилейко. Он виртуозно переводил с аккадского языка, был блестяще образован. И при этом капризен, вздорен, язвителен и груб, что Ахматова почему-то стойко терпела, считая, что новый её муж немного не в себе. Отношения их поражали окружающих.

— Я выучила французский по слуху, на уроках старшего брата с сестрой, — говорила Ахматова.

— Если б собаку учили столько, сколько тебя, она давно бы стала директором цирка! — отзывался Шилейко.

«Вот он был такой, — вспоминала Ахматова. — Мог поглядеть на меня, после того как мы позавтракали яичницей, и произнести: «Аня, вам не идет есть цветное». Кажется, он же говорил гостям: «Аня поразительно умеет совмещать неприятное с бесполезным».

Чего они все от неё хотели? Она была чрезвычайно умна, что как будто бы не обязательно для поэта, и очень добра, что уж вовсе не обязательно для красивой женщины. Но каждый из её мужей и возлюбленных не был ею доволен и пытался как-то её изменить. Бориса Анрепа раздражало её христианство: «Она была бы Сафо, если бы не её православная изнеможенность». Шилейко рвал и бросал в печку её рукописи, растапливал ими самовар. Она была при нём чем-то вроде секретаря, часами записывая под диктовку его переводы клинописи. Ещё покорно колола дрова, потому что Шилейко не мог этого делать, у него был ишиас. Когда же Анна Андреевна сочла, что муж исцелился, просто покинула его. И протянула с удовлетворенным вздохом: «Развод… Какое же приятное чувство!» Позже, в разговоре с Вячеславом Ивановым, когда он стал рассказывать ей о хеттской клинописи, Ахматова сказала: «Что вы мне говорите о хеттских табличках? Я же с ними десять лет прожила»…

Только вот очень скоро её принялся «обуздывать» новый поработитель — ничуть не лучше прежних. Вспоминает Елена Гальперина-Осмёркина: «В августе 1927 года я как-то проходила с художником А. А. Осмёркиным по главной аллее ленинградского Летнего сада. … Мы повернули в боковую аллею, и я увидела вдали две фигуры: женщину и мужчину. … В мужчине я вскоре угадала Н. Н. Пунина, искусствоведа, которого я видела еще в 1920 году в доме художника Ю. П. Анненкова, мужа моей двоюродной сестры. А в этот мой приезд я узнала, что имя Пунина связывают с именем Ахматовой. Да, это они теперь шли по аллее Летнего сада. Он в светлом костюме, она в лёгком платье. Мне бросилась в глаза знакомая по портретам челка. Я никогда ещё не видала живую Ахматову, но знала её изображения — и живописные портреты, и зарисовки, и фотографии. И всегда я читала на её лице выражение какой-то отчужденности и тщательно скрываемого богатства внутреннего мира. Но теперь к нам приближалась женщина, улыбка которой, сиянье глаз были полны радостью бытия. «Да, я счастлива, — читалось на её лице, — счастлива вполне». Пунин был тоже в прекрасном настроении, но в его повадке сквозило самодовольство. Весь его вид, казалось, говорил: «Это я сумел сделать её счастливой».

Заместитель наркома просвещения Луначарского, комиссар Русского музея и Эрмитажа, Николай Пунин был давно влюблён в Анну и, когда она снова осталась без крыши над головой, сделал ей предложение. Королева опять попала во дворец. Точнее — в проходную комнатку во флигеле Шереметевского дворца, так называемого Фонтанного дома, многократно описанного в её стихах.

Ахматовой и Пунину пришлось жить вместе с его бывшей женой Анной Евгеньевной и дочкой Ирой. Анна Андреевна сдавала ежемесячно в общий котёл «кормовые» деньги. Вторую половину своих жалких доходов, оставив лишь на папиросы и на трамвай, отсылала на воспитание сына в Бежецк. Жили странно. «У меня всегда так», — кратко объясняла Ахматова.

Из воспоминаний Эммы Григорьевны Герштейн: «В тридцатых годах всё было устроено так, чтобы навсегда забыть и литературную славу Ахматовой, и те времена, когда одна её внешность служила моделью для элегантных женщин артистической среды. Николай Николаевич при малейшем намёке на величие Ахматовой сбивал тон нарочито будничными фразами: «Анечка, почистите селёдку». … Один эпизод мне с горечью описала сама Анна Ахматова. В 1936–1937 гг. она специально пригласила Л. Я. Гинзбург и Б. Я. Бухштаба послушать её новые стихи. Когда они пришли и Ахматова уже начала читать, в комнату влетел Николай Николаевич с криком: «Анна Андреевна, вы — поэт местного царскосельского значения».

На людях Пунин делал вид, что их с ней ничего не связывает. Когда к Анне Андреевне приходил кто-то из знакомых, Николай Николаевич даже не здоровался с гостем, сидел читал газету, как посторонний. С Анной они были неизменно на «вы». Когда же Ахматова делала попытки покинуть эту нелепую жизнь, Пунин валялся в ногах и говорил, что жить без неё не может, а если он не будет жить и получать зарплату, погибнет вся семья.

Как эти ни странно, но по отношению к дочери Пунина в Анне Андреевне (к великой ревности сына Лёвы) вдруг проснулась материнская нежность. Лёву же мать по-прежнему не замечает, хотя с некоторых пор он тоже живёт с ними: в Фонтанном доме ему достаётся для ночёвки нетопленый коридор. «Жить в квартире Пуниных было скверно… Мама уделяла мне внимание только для того, чтобы заниматься со мной французским языком. Но при её антипедагогических способностях я очень трудно это воспринимал», — вспоминал уже немолодой Лев Николаевич.

Этот странный период (впрочем, не страннее прочих) тоже прошёл. Ахматова рассталась и с Пуниным. Как она сама рассказывала Лидии Чуковской, дело было так: «Я сказала Анне Евгеньевне при нём: «Давайте обменяемся комнатами». Её это очень устраивало, и мы сейчас же начали перетаскивать вещички. Николай Николаевич молчал, потом, когда мы с ним оказались на минуту одни, произнес: «Вы бы ещё хоть годик со мной побыли». Потом произнес: «Будет он помнить про царскую дочь» — и вышел из комнаты. И это было всё. С тех пор я о нем ни разу не вспомнила. Мы, встречаясь, разговариваем о газете, о погоде, о спичках, но его, его самого я ни разу не вспомнила».

Последней любовью Ахматовой стал врач-патологоанатом Гаршин (племянник писателя). Они должны были пожениться, но в последний момент жених отказался. Накануне ему приснилась покойная жена, которая умоляла: «Не бери в дом эту колдунью!»

В счастливом неведении

Так и осталась Ахматова без семьи и без дома. С тех пор она жила в гостях. В доме ленинградского коллекционера Рыбакова за роскошным столом, заставленным деликатесами, где суп разливали «не то в старый сакс, не то в старый севр», среди парадно-элегантных гостей Ахматова сидела в стареньком чёрном шёлковом халате с вышитыми драконами — шёлк кое-где заметно посёкся и пополз.

Охотники предоставить кров этой великой женщине находились даже тогда, когда это сделалось опасно. Её стихи ещё не запретили, но Ахматова эту опасность чувствовала. Бывало, посреди разговора за столом вдруг умолкала и, показав глазами на потолок и стены, брала клочок бумаги и карандаш, потом громко произносила что-нибудь светское: «Хотите чаю?» Исписывала клочок быстрым почерком и протягивала собеседнику. Тот прочитывал стихи, быстро запоминал и возвращал. «Нынче ранняя осень», — говорила Ахматова, сжигая бумажный клочок над пепельницей. Она писала теперь не о странностях любви, а о расстрелянном муже, об арестованном сыне, о тюремных очередях…

Наукой быть матерью арестанта Ахматова овладела быстро. Вот эта ноша была по ней — не то что возня с младенцем и нудный труд наставницы. Семнадцать месяцев Ахматова провела в тюремных очередях, «трехсотая, с передачею» стояла под Крестами. Однажды, поднимаясь по лестнице, заметила, что ни одна женщина не смотрит в большое зеркало на стене — амальгама отражала лишь строгие и чистые женские профили. Тогда вдруг растаяло чувство одиночества, мучившее её с детства: «Я была не одна, а вместе со своей страной, выстроившейся в одну большую тюремную очередь».

Саму Анну Андреевну почему-то не трогали ещё лет десять. Она даже пользовалась некоторыми привилегиями… Её даже вывезли из блокадного Ленинграда. В Ташкент. Как ценного специалиста. Она так привыкла скитаться, что и там легко вписалась в пейзаж. И со смехом рассказывала, что в первую же неделю в Ташкенте к ней на улице подошел азиат с осликом и спросил дорогу.

В эвакуации к ней паломничество. Люди идут и идут. Анна Андреевна вынуждена вывешивать записки на двери: «Работаю». Не помогает. Да и записки быстро исчезают — это ведь автограф. Ташкентское руководство готово обеспечить Ахматовой вполне сносную жизнь, предоставить ей квартиру, какие-то пособия. Ответ: «Как я возьму это, когда все мои близкие погибли в Ленинграде». Живёт нищенски. Лидия Чуковская вспоминает: «В её комнате — градус мороза. … Она лежит, закутанная во все пальто. Кипятка нет, картошку не на чем сварить, обедать в столовку, куда я её устроила, пойти не в силах. К нам пойти есть, спать, греться отказалась, ссылаясь на слабость. Открыла мне, что на бедре у нее какой-то очень подозрительный желвак, который необходимо удалить…

8 января 1942. …Вчера, под вечер, я пришла к ней, счастливая от того, что, наконец, иду не с пустыми руками. … Она встретила меня так:

— Л.К., я тут совершила страшное преступление! Такое, что меня бойкотируют все друзья, Штоки дали слово не приходить, Волькенштейны тоже… Железнова выгнала из комнаты старуху Блюм, которая у неё ютилась, выбросила в коридор её вещи; я застала старуху плачущей в коридоре, где ещё недавно умирал её муж, и предложила ей переехать жить ко мне… Ну что? вы присоединяетесь к бойкоту?

— Присоединяюсь! — ответила я.

Передо мной сразу все померкло от огорчения. Как! мало того что ей дали самую плохую комнату в общежитии — маленькую, сырую, холодную, — к плесени, к холоду и неустройству ещё присоединится болтливая и глупая старуха Блюм!»

В той скорбной «схиме», которую Анна Андреевна добровольно приняла на себя и безропотно несла, успех и неуспех равно не имели значения. Короткий всплеск официального признания случился в начале 1946 года. Её стихи, написанные за время войны, опять печатали, к выходу в свет готовились два сборника. Ахматову даже пригласили выступить в Колонном зале Дома союзов. Когда она вышла на эстраду, публика встала и 15 минут не давала ей начать, аплодируя. Кто-то послал ей из зала записку: «Вы похожи на Екатерину II»… Илья Эренбург вспоминал: «Два дня спустя она была у меня, и когда я упомянул о вечере, покачала головой: «Я этого не люблю. А главное, у нас этого не любят!». И правда — второй концерт был отменён, зрителям вернули деньги. Вроде бы, Сталину рассказали, как прошёл первый, и он был разгневан. Требовал выяснить: «Кто организовал вставание?»

И вот наступил август 1946-го. «Что же теперь делать?» — спросил Ахматову случайно встреченный на улице Михаил Зощенко. Вид у него был совершенно убитый. «Наверное, опять личные неприятности», — решила она и наговорила нервному Мише утешительных слов. А он и предположить не мог, что Ахматова просто не в курсе. Вся страна знала, что говорил Жданов на собрании ленинградских писателей в Смольном: «До убожества ограничен диапазон её поэзии. Поэзии взбесившейся барыньки, мечущейся между будуаром и молельней!» Перепуганные насмерть писатели послушно исключили Ахматову из своего профессионального союза. И потом мучились без сна, не зная, поздороваться ли завтра с Анной Андреевной или сделать вид, что они не знакомы. И только она сама пребывала в счастливом неведении.

Вспоминает Сильва Гитович: «На другой день после этого собрания А. А., спокойная, статная, плавно поднималась по деревянной литфондовской лестнице. Встречные почтительно и робко жались к стене, давая ей дорогу. Смущённые служащие, затаив дыхание, сидели потупившись. Аня Капорина, с полными слёз глазами, разговаривала с ней. Окончив свои дела, А. А., как всегда, приветливо распрощалась и не спеша направилась к выходу. Лишь только за ней закрылась дверь, как горестный вздох удивления, восхищения и жалости пронёсся ей вслед: «Боже, какое самообладание! Подумайте, какая выдержка!» — поражались работники Литфонда. … Когда Анне Андреевне рассказали, что её приход в Литфонд, спокойствие и приветливость с окружающими удивили, всколыхнули и восхитили всё учреждение, она сказала: «Да боже мой! Мне ровным счетом ничего не было известно. Утренних газет я не видела, радио не включала, а звонить мне по телефону, по-видимому, никто не решился».

Блаженное неведение того, о чём знают все — как это в её стиле! Только через несколько дней ей попадётся на глаза газета, в которую была завернута рыба. И там — грозное Постановление ЦК, в котором Зощенко назван литературным хулиганом, а она сама — литературной блудницей. Зощенко знаменитое Постановление растоптало и буквально убило. Ахматова по обыкновению выжила. Только пожимала плечами: «Зачем великой стране надо пройти танками по грудной клетке одной больной старухи?»

«Стара собака стала»

С годами Ахматова сильно располнела. «Стара собака стала», — усмехалась на себя. Она не могла больше блистать точеной шеей и тонким станом — так стала блистать мрачноватым остроумием. Рассуждая с одним американским профессором о русском духе, который якобы хорошо понимал Достоевский, Ахматова заметила: «Фёдор Михайлович считал, что, если человек совершил убийство, как Раскольников, он должен раскаиваться. А двадцатый век показал, что можно убить сотни ни в чём не виноватых людей и вечером пойти в театр».

Поразительно, но мужчины по-прежнему теряли от неё голову. Однажды к Анне Андреевне явился полуграмотный циркач-канатоходец и взмолился: «Или усыновите, или выходите за меня замуж!». Этого ей ещё только не хватало…

В стране тем временем снова происходили перемены. Вождь умер, долгий морок рассеялся. 15 апреля 1956 года, в день рождения Николая Степановича Гумилёва, с каторги вернулся Лев. У этого изгоя из изгоев не было шансов остаться на свободе, мало шансов выжить и ещё меньше — стать знаменитостью мирового масштаба. Но Лев Николаевич сделался блистательным историком, опровергнув мнение о том, что на детях природа отдыхает. Между тем характер у него был не из лёгких… Он обвинял Анну Андреевну во всех своих бедах. И особенно в том, что она не увезла его за границу, пока это было возможно. Не мог простить ни своего детства, ни холодного коридора в пунинской квартире, ни её материнской холодности. Бывало, катался по полу, срывался на визг. Его здоровье, в том числе и психическое, было основательно подорвано зоной.

Когда политзаключенные только-только стали возвращаться, Ахматова сказала: «Теперь две России глянут друг другу в глаза: та, что сажала, и та, которую посадили». Но в её собственном взгляде не было ни малейшего укора. При случае она спокойно поздоровалась с критиком, сделавшим карьеру на её травле. На вопрос «Зачем?» ответила: «Когда вам будет столько лет, сколько мне, и у вас будет дырявое сердце, тогда вы поймете, что всегда лучше поздороваться, чем наоборот!»

Иосиф Бродский называл её странствующей бесприютной государыней. Но в последние годы Ахматова наконец обрела собственный дом — кто-то в ленинградском Литфонде усовестился, и ей выделили дачку в Комарово: коридор, крылечко, веранда и одна комната. Она называла это жилище будкой и терпеть его не могла. Ахматова спала на лежаке с матрасом, вместо одной ножки были подложены кирпичи. Ещё там стоял столик, сделанный из старой двери. Висел рисунок Модильяни и икона, принадлежавшая Гумилёву.

В глубокой старости первый муж приснился Ахматовой. Он шёл по Царскому Селу, а она ему навстречу. И Гумилёв протянул ей белый носовой платок, чтобы вытирать слезы. Потом они, одетые в какие-то лохмотья, бродили по переулку в темноте. Они были бездомными, нищими, одинокими. И всё же счастливыми — такими, какими никогда не были наяву.

Источник: Совсем другой город

По натоптанным следам подтянулись и другие… протаптывая себе «торную дорогу» по живым.

Вячеслав Недошивин
КАНДИДАТ ФИЛОСОФСКИХ НАУК, ВЕДУЩИЙ РУБРИКИ «ЛИТЕРАТУРНЫЙ САЛОН РОДИНЫ»

Анна Ахматова. Поэмы без героев

30 АВГУСТА 2021

РОДИНА — ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ВЫПУСК: №9 2021

14 августа 1946 года вышло печально знаменитое постановление ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград», положившее начало официальной травле Анны Ахматовой и Михаила Зощенко.

Из агентурного донесения: «Постановление перенесла тяжело… Невроз, аритмия, фурункулез… Неизвестные присылают ей цветы и фрукты. «Прибавилось только славы, — говорит она. — Мне надо было подарить дачу, машину, сделать паек, и уже через год … все бы говорили: «Видите: зажралась… Какой она поэт? Просто обласканная бабенка. Тогда бы перестали читать…» Объект болеет, но водку пьет, как гусар… Очень русская… Национальным установкам не изменяет никогда. Стихами — не торгует…»

«Ночь на 22 сент. 1946 Пьем у Ахматовой… По радио — сокращенная стенограмма выступления Жданова… Но царица, лишенная трона, все-таки царица — держится прекрасно и, пожалуй, тоже бесстыдно: «На мне ничто не отражается»… Узнав, что Зощенко.. пытался отравиться … сказала: «Для него это удар, а для меня — только повторение когда-то выслушанных проклятий и нравоучений»…

Софья Островская (Из дневника осведомительницы МГБ СССР)

Первое письмо Сталину

За десять лет до выхода Постановления, в последний день октября 1935 года, из Нащокинского переулка ее просто за руку вывела на Кропоткинскую Эмма Герштейн, знакомая ее. Как помешанную вывела. В синем плаще, перекрученных чулках, в каком-то фетровом колпачке, из-под которого выбивались пряди волос, она выглядела старухой. «Ничего не замечала, — пишет Герштейн. — Боялась перейти улицу, ставила ногу на мостовую и пятилась назад…»

Взяли такси. Шофер, рванув с места, спросил: куда ехать? Ответом было молчание. «Куда ехать?» — почти крикнул он. Только тогда, пишет Герштейн, Ахматова очнулась: «К Сейфуллиной, конечно». «Где она живет?» — шофер уже почти рычал. И тогда Эмма впервые услышала крик ее, почти взвизг: «Неужели вы не знаете, где живет Сейфуллина?» Потом всю дорогу что-то бормотала; до Эммы долетало лишь: «Коля… Коля… Кровь!..»

Эмма была уверена: Ахматова лишилась рассудка. И было от чего. Герштейн знала: Ахматова везла письмо. «Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович… В Ленинграде арестованы НКВД мой муж Николай Пунин (профессор Академии художеств) и мой сын Лев Гумилев (студент ЛГУ). Не знаю, в чем их обвиняют, но даю Вам честное слово, что они не фашисты, ни шпионы, ни участники контрреволюционных обществ…»

Как стихи Ахматовой стали языком интеллигенции

Письмо везла к Сейфуллиной, писательнице, ибо та, говорили, имела «ходы» в Кремль. Она действительно сразу же позвонила в ЦК и даже в НКВД. Ответили: пусть Ахматова принесет письмо в Кутафью башню, и Поскребышев, помощник Сталина, сам передаст его вождю.

Ныне известна резолюция Сталина: «Освободить из-под ареста и сообщить об исполнении», и ответ — 3 ноября письмо направлено Ягоде и в тот же день, в 22.00, арестованные выпущены…

Конечно, этих деталей никто тогда не знал. Ведь и Ахматова так и не узнает, что в 1935-м, вместе с сыном и мужем, арестовать должны были и ее. Пунин успеет выдать ее на первых же допросах: «Ахматова полностью разделяла мою точку зрения на необходимость устранения Сталина…» Но санкцию на ее арест не дала Москва. Та Москва, про которую тем безумным утром, она, безумная, написала стих, одну строфу всего: «За ландышевый май в моей Москве кровавой, отдам я звездных стай сияния и славы…»

Знаете, где сочинила строфу? В том такси, когда шептала в бреду: «Коля. Коля. Кровь». Да, стихи, по ее словам, всегда приходят, как катастрофа! И катастрофа — сами стихи. Других у нее, кажется, и не было…

Две мечты

Если прочитать жизнь Ахматовой до буквы, выяснится: у приморской девчонки было две мечты. Ни одна не исполнилась. Хотела написать песню, которую пели бы в строю солдаты. Да-да! А второй мечтой было тайное желание, чтобы кто-нибудь из мужей (а их у нее было трое) повесил бы у себя над столом хоть какой, но — ее портрет. Ни один не повесил. А ведь художники рисовали ее более 200 раз. И какие! Модильяни, Судейкин, Альтман, Серебрякова, Петров-Водкин, Верейский, Тышлер, Фаворский, Сарьян. Но в Москве впервые стала жить в 3-м Зачатьевском как раз такой, какой ее изобразил тушью Анненков, друг. Помните, где она с гребнем?

Деревянный домик в Зачатьевском переулке еще недавно был полон тайн. В нем жил когда-то Шаляпин, бывали Горький, Куприн, Рахманинов, а позднее — в служебной квартире своего второго мужа, Вольдемара Шилейко, два года подряд останавливалась Ахматова. Она только что вышла замуж за Шилейко. Но вот вопрос: отчего вместо «свадебных песен» она про Зачатьевский вдруг написала: «Переулочек, переул… Горло петелькой затянул…» И добавила про клен, который только и слышал здесь «долгий стон». Ее стон.

Прямая речь

«Есть уединение и есть одиночество. Уединения ищут, от одиночества бегут. Ужасно, когда с твоей комнатой никто не связан, никто в ней не дышит, никто не ждет твоего возвращения…»

Анна Ахматова

Шилейко

Шилейко, друг Николая Гумилева, оказался гомерически ревнивым. Принуждал уничтожать не читая письма, запрещал выступать перед публикой, даже писать стихи. Более того, уходя из дома, запирал, случалось, жену. Был ассириологом, знатоком клинописи, ученым в духе средневековых чудаков. Однажды напророчил ей: «Когда вам пришлют горностаевую мантию из Оксфорда, помяните меня!» Гений! Но когда Ахматова попросила у Гумилева развод, чтобы стать женой Шилейко, тот, узнав за кого она выходит, крикнул: «Я плохой муж. Но Шилейко катастрофа, а не муж…».

Не поверила. Пока здесь, в Зачатьевском, не увидела, как он жжет рукопись книги ее «Подорожник». Самовар растапливал. Так затягивалась та «петелька». А ведь Шилейко и просто предаст ее…

Москва, став столицей, будет любить ее все меньше, а москвичи, напротив, — все больше. Пильняк, пишут, семь раз делал ей предложение. Устояла. Но тогда же, в первые ее приезды, в нее влюбится Пастернак, который всем расскажет, что она — «блистающий глаз нашего поколения», а потом тоже — в разные, правда, годы — трижды будет звать ее замуж.

Не любил ее в те годы только Шилейко. Развели их тоже в Москве, в Хамовническом суде. Случилось это в 1926-м. «Сегодня развод, — сказала в тот день… — Какое слово мне теперь впишут в паспорт? У меня ведь даже фамилии нет — этого, кажется, и у преступников не отнимают…» Да, восемь лет она была Анной Шилейко. И лишь после развода стала «по паспорту» не Горенко, как в девичестве, не Гумилевой опять — Ахматовой. Как заново родилась! Еще потому заново, что Шилейко, который будет и впредь звать ее в письмах «моя лебедь», тем не менее, когда студенты спросят его однажды: «Как вы могли бросить Ахматову?», мимоходом отмахнется: «Я нашел лучше…» Интересно, узнала ли она про эти слова, про первый приговор себе?

Гумилев

Об Ахматовой, скажет ее подруга Фаина Раневская, «надо писать все, или ничего, а то получается фальшь». Но как напишешь, если жизнь «первосвященницы поэзии» это тайна на тайне. Одна москвичка, к слову, как-то скажет, что хорошо представляет ее в Англии, где есть и замки, и фамильные тайны. Ахматова усмехнется: «У меня есть тайны пострашнее английских».

Знаете ли вы, что прадед ее, бессменный ординарец Суворова, а позже глава уездного суда, был, по преданию, колдуном? Ворожил! А дед — жандармским офицером, хваленым самим Бенкендорфом; об этом она молчала всю жизнь!

Знаете ли, что легенду о предке Ахмате, татарском хане, она придумала сама? Не ее был предок. Зато, кажется, была в дальнем родстве с Денисом Давыдовым и — точно — с первой русской поэтессой Анной Буниной. Что писала в стихах, будто чуяла воду (ее всегда звали, когда рыли колодцы), страдала лунатизмом в детстве, не признавала часов и, несмотря на то что в гимназии ей, представьте, поставили двойку по стихосложению, в 15 лет вдруг сказала матери у домика под Одессой, где родилась, что когда-нибудь здесь повесят доску. Ошиблась — памятник поставили!

Сорванец, кудлатая девчонка в платье на голое тело, она «лазала как кошка, плавала как рыба» и однажды, уйдя с мальчишками на лодке за горизонт и поругавшись с ними, просто шагнула через борт. «Никто из них даже не обернулся», — вспоминала, все были уверены — доплывет. Годы спустя не раз будет так же одна шагать в грозную бездну, и на нее не обернется сначала весь послушный Союз писателей, а затем — и покорный Советский Союз. Такая вот женщина!

Кокетливо ввернет: «В мою околоключичную ямку вливали полный бокал шампанского». Этому, помня портрет уже Альтмана, веришь, ключицы позволяли, но кто вливал, при каких обстоятельствах? И как же сумасшедше кружила головы тогда? Гумилев пять раз делал предложение и дважды пытался покончить с собой из-за нее, Лурье, композитор, бросил семью, а Пунин поменял даже убеждения: «левые» — на «правые». Из-за этого он, вероятно, и погибнет, умрет в лагере.

Гумилева, кажется, не любила. Конечно, с ним связано ее материнство, первый сборник стихов, слава, но любовь — кто же знает про это? Было соперничество, это — да! Когда она нашла в гумилевском пиджаке записку от женщины, она знаете, что сказала? «А все же, — сказала, — я пишу стихи лучше!..» И эти слова были ему куда обидней упреков в очередной измене. Не так было с Пуниным.

«Человек может быть богат только отношением других к себе. Никаких других богатств на свете нет».

Анна Ахматова

Пунин

Та же Раневская напишет потом: «Мы вдруг заговорили о том, что в жизни каждой из нас было самого страшного… Она вспомнила, как однажды шла … по Невскому — и вдруг увидела идущего навстречу Пунина…

«У меня была доля секунды, чтобы как-то собраться, вытянуться, выглядеть так, как хотелось бы. Я не успела. Пунин встретился со мной взглядом и, «не узнав», прошел мимо. Вы знаете, Фаина, в моей жизни было много всего. Но именно эта невстреча оставила самое гнетущее чувство»…

» И скоро, говоря вообще о мужчинах, криво усмехнется: «Низшая раса».

Уже через семь лет — из 16 прожитых вместе — Пунин почти орал на нее: она «ничего в доме не делает … она обещала заменить Аннушку на время отъезда той в деревню», и что если б он знал, «что она так плохо будет выполнять все», он бы не отпустил прислугу на лето. «Я, — пишет Лукницкий, — увидел злые его глаза».

Впрочем, и Лукницкий, который, как известно ныне, уже был ее любовником, и потом Пунин скажут почти в унисон: она не умела любить. «Я убежден, — напишет еще в 20-х в тайном дневнике Лукницкий, — что несчастье ее заключается в том, что она никого не любит». А Пунин и через 20 лет, в 1944-м, и тоже в дневнике выведет жестче: «Аня, честно говоря, никогда не любила. Все какие-то штучки: разлуки, грусти, тоски, обиды, зловредство, изредка демонизм. Она даже не подозревает, что такое любовь…»

Гаршин

Пунин это напишет как раз тогда, когда она, «обгоняя солнце», летела из Ташкента, из эвакуации, к последней своей любви, к человеку, кого направо и налево называла «своим мужем». Ей было 55, но она всем, как девчонка, сообщала: «Я выхожу замуж за профессора медицины Владимира Гаршина». Да, в ташкентской сумочке хранила письмо его, где он не просто предлагал «руку и сердце» — торжественно просил «принять» его фамилию.

 

Красавец, дворянин, врач, служивший у белых, сидевший в ЧК, приговоренный к расстрелу, Гаршин был любимцем женщин. Костюм его, правда, всегда был «хуже, чем у других», на ногах всегда были самые дешевые «свиные ботинки», но женщины влюблялись в него так, что, как сами и говорили, «смотреть было противно». Он, племянник писателя Гаршина, сам писавший стихи, любил повторять, что на свете есть четыре идеальные вещи — срезанная роза, хороший микроскоп Цейса, стакан чая с лимоном и рюмка холодной водки. Был женат, имел двоих сыновей, но, познакомившись с Ахматовой, когда она лежала в больнице, так влюбился в нее, что и после больницы носил ей из столовой бульоны в судках.

Нет, была, была в остатке жизни ее настоящая весна. «Вы как ощущаете нынешнюю весну?» — спросила Ахматова еще до войны свою знакомую. «Никак», — ответила та. «А я слышу ее, и вижу, и чувствую». Сказала, когда с Гаршиным, попав под проливной дождь, они ворвались в дом к этой знакомой насквозь мокрые, но веселые и детски шаловливые. Обоим было под 50. Но, переодевшись в чужую кофту и юбку, она вдруг стала молодой и хорошенькой, а он смотрел на нее смеющимся и счастливым взглядом. «Светлый слушатель темных бредней», как напишет про него.

Всю блокаду Гаршин проработал главным прозектором Ленинграда. Выжил чудом. Жена его свалилась на улице от голода, и когда он нашел ее — была обглодана крысами. Но именно она, явившись ему во сне, скажет ему потом: не женись на Ахматовой. И когда та, добравшись до Ленинграда, встретится с ним, он вдруг холодно спросит: «Куда вас отвезти?..» На «вы»!

Но в главном он, единственный, ее не предаст. Когда в 1946 году грянет Постановление ЦК о Зощенко и Ахматовой, когда все от дворника до академика зайдутся в истерике осуждения, когда от нее отрекутся даже друзья, Гаршин на собрании в институте в жуткой тишине вдруг попросит слова. «Я был другом Ахматовой, — скажет, — остаюсь ее другом и буду другом…» Не знаю, рассказали ли ей об этом. Он до самой смерти интересовался: «Как там Аня?», а она не спросит о нем ни разу. Но однажды, ища какую-то брошь, вдруг обнаружит: ее камея, дар Гаршина, треснула пополам. Спустя неделю стороной узнает: именно в тот день он и умер. Это будет в 1956-м. Ей до дня своей смерти оставалось жить ровно десять лет.

Второе письмо Сталину

Да, самой большой тайной ее были отношения с ним, со Сталиным. В конце жизни вдруг обмолвилась, сказала про вождя слова, которые и ныне вводят в ступор биографов. «А ведь он, — сказала, — благоволил ко мне. Что, трудно поверить? Еще бы! Присылает за мной в осажденный Ленинград самолет, а затем — метаморфоза — ненависть…» Да, из блокадного кольца ее, да еще Зощенко, действительно вывезли в Москву спецсамолетом. Верила: спасают ее по приказу Сталина.

И второй вопрос — тоже загадка: отчего так никому и не сказала при жизни о втором письме к Сталину. «Отгадку», мне кажется, я знаю. Она — в царственности любого поэта, даже если он ходит в лохмотьях. Чуковский, например, написал, что за полвека знакомства с Ахматовой он так и не смог вспомнить «ни одной просительной, заискивающей или жалкой улыбки» ее. Сын ее, и тот, когда хотел добиться благосклонности матери к кому-нибудь, полушутя просил: «Мама, не королевствуй, пожалуйста!» Просил, пока его не арестовали в третий раз… Это случилось 10 марта 1938 года. Вот когда, забыв «королевство» свое, она и написала второе письмо к Сталину.

Леве дадут 10 лет и отправят на Беломорканал. Потом вернут ужесточать приговор — уже за терроризм. «Меня возвращали, — скажет, — на расстрел…» Вот когда Ахматова заметалась, кинулась в Москву, вот когда сказала: «Пытка надеждой. После отчаяния наступает покой, а от надежды сходят с ума!..»

Надежда была связана с ее вторым письмом к вождю. Оно было написано 6 апреля 1939 года. «Обращаюсь к Вам с просьбой о спасении единственного сына, студента IV курса исторического факультета. Сын ни в чем не виновен перед Родиной…» Обычное письмо, такие шли в Кремль тогда тысячами. Не удивительно, что Особый сектор ЦК переслал его Вышинскому, Генеральному прокурору. Удивительно другое: на какой ответ надеялась? Ведь Вышинский, даже не Сталин, уже «ответил» всем и сразу: «Надо помнить, — сказал, — что бывают такие периоды в обществе, когда законы становятся устаревшими…»

Ей, как, впрочем, и всем, угораздило целую жизнь прожить как раз в такой «период».

Прямая речь

«У мамы старческий маразм и распадения личности; но мне от этого не только не легче, но наипаче тяжелее… Вы пишете, что не мама виновница моей судьбы. А кто же? Будь я не ее сыном, а сыном простой бабы, я был бы при всем остальном, процветающим советским профессором, беспартийным специалистом, каких множество…»

Лев Гумилев (Из письма Э. Герштейн из заключения)

Жданов

Напомню, ее не печатали 16 лет. Ее не позвали на I-й съезд писателей, как не позвали туда лучших: Булгакова, Мандельштама, Платонова. С ней, как выяснилось, было даже хуже. Перед съездом лизоблюд-философ Юдин радостно доложил Жданову: заявления в новый Союз писателей подали буквально все, «за исключением Ахматовой». И победно закончил: «Политическое единство съезда бесспорно обеспечено…» Словно, подай она заявление, «единство» это рассыпалось бы в прах…

Но надежда на спасение сына после ее письма все же теплилась, и она, прихватив ту же Герштейн, в старом пальто, бумазейном платье, хромая — сломался каблук! — пришла на Дмитровку, в прокуратуру. Когда ее вызвали в кабинет, «я ждала в холле, — пишет Герштейн. — Очень скоро, слишком скоро, дверь кабинета отворилась, показалась Анна Андреевна. А на пороге стоял человек гораздо ниже ее ростом и, глядя на нее снизу вверх, грубо выкрикивал ей в лицо злобные фразы. Она пошла по коридору, тычась в двери, не находя дороги к выходу. Я бросилась к ней…»

Герштейн, как и все до нее и после, про письмо к Сталину так и не узнала. А случилось это потому, что незадолго до того Сталин выписал почти двумстам писателям награды за творчество: 21 орден Ленина, 49 — Трудового Красного Знамени, 102 Знака Почета. Авансом наградил даже юную Алигер, даже молодого еще Симонова, поэта. Обнесены были единицы: Пастернак, Булгаков, Платонов, Ахматова и вернувшаяся в СССР Цветаева. Цветаева, услышав об орденах, и усмехнется: «Награда за стихи! Абсурд! У поэта есть только имя и судьба».

Но на приеме по случаю наград вождь, пишут, и спросил об Ахматовой: «Что дэлаэт манахыня?..» На деле спросил: «Где Ахматова? Почему не печатается?» Ему сказали: с 24-го года это запрещено. И тогда он, как пишут, благосклонно кивнул: «Разрешить!..»

С этого царского слова и начались медленные, но перемены в ее жизни, крохотные, но — милости. Письмо ее о сыне вождь, видимо, не читал (свидетельств тому нет!), но «милости», если бы она сказала кому о письме, любой связал бы с ее обращением к нему. Пожаловал вдруг Костя Симонов и попросил стихи для альманаха. Потом (и опять вдруг!) ей повысят пенсию и предложат квартиру (!), потом напечатают книгу (!!), попытаются даже дать Сталинскую премию (!!!). Разве злые языки не связали бы все это с ее письмом к Сталину? Кто стал бы разбираться, о чем она просила вождя? Вот почему, возможно, молчала о письме к вождю до могилы.

Впрочем, и с премией, и с книгой власть спохватится. Стихи ее попадут на глаза завхозу ЦК партии Крупину. «Проповедь религии», — напишет он Жданову. Тот скажет: «Просто позор, с позволения сказать, такие сборники», — и на письме Крупина выведет: «Как этот «блуд во славу божию» мог появиться в свет?» И… «милости» в одночасье оборвутся. Зло делается быстро, скажет она в старости, а на добро уходит порой вся жизнь.

Сына Ахматовой освободят в конце войны, он еще успеет повоевать и даже дойти до Берлина. Но и с ним спохватятся — арестуют вновь, в четвертый уже раз. После войны министр МГБ Абакумов выпишет ордер и на арест Ахматовой, уже второй, как помните. Спасет ее опять Сталин, выше ведь не было никого.

Да, история прячет концы в «воду», но воля ваша, какие-то, именно что «подводные» связи между ними все-таки были. И «минуту славы» она все же успеет пережить.

«Вы мой самый любимый поэт, я когда-то давным-давно — лет шесть тому назад — видела Вас во сне, — Вашу будущую книгу: темно-зеленую, сафьяновую, с серебром, — «Словеса золотые», — какое-то древнее колдовство, вроде молитвы (вернее — обратное!) — и — проснувшись — я знала, что Вы ее напишете…»

Марина Цветаева (Из письма А. Ахматовой, 1921)

Триумф

Такого дня в жизни ее еще не было. Триумф, пик взлета! В начале1946 года на сцену Дома Союзов поднялись почти два десятка поэтов. Но лишь двоих, Пастернака и Ахматову, зал, пишут, встречал стоя. Она была в черном платье, на плечах белая шаль с кистями. Не было челки, волосы убирала уже назад, зато остальное: органный голос, гордая осанка, непокорные стихи — все было прежним. Да, двоих зал встретил стоя. Но лишь ее (не знаю, верить ли?) и слушал стоя. Хлопали, трудно представить, 15 минут.

«О, эти овации мне дорого обойдутся», — скажет она о роковом вечере. А Сталин, узнав про почести, якобы спросил: «Кто организовал вставание?» Чутье не подвело — соперница! Словно догадался, о чем не мог знать — из зала ей прислали тогда записку, четыре слова, но — какие?! «Вы похожи на Екатерину II».

А царица до старости спала на диване, где ножку заменяли подложенные кирпичи. На Ордынке, 17, в доме друзей — литератора Ардова и его жены-актрисы Нины Ольшевской. Здесь, в 8-метровой комнате сына Ольшевской, актера Баталова, у Ахматовой была Цветаева. И три — на минуточку! — будущих лауреата Нобелевской премии. Пастернак, Солженицын и почти мальчишка тогда — Бродский! Здесь Ахматова праздновала радости (освобождение из тюрьмы сына, награждение ее медалью «За оборону Ленинграда», выход наконец разрешенного «Избранного»). И здесь — встречала беды.

Противостояние в Колонном зале дорого обойдется ей. До знаменитого Постановления ЦК о ней и о Зощенко, до катастрофы, оставалось четыре месяца.

«Я была в великой славе, испытала величайшее бесславие — и убедилась, что, в сущности, это одно и то же.»

Анна Ахматова

«Шпионский» след

16 ноября 1945 года в доме Ахматовой раздался звонок. Литературовед Орлов спрашивал: не примет ли она гостя из Англии, сотрудника «Форин офис» и знатока поэзии Исайю Берлина? «Приходите в три», — ответила Ахматова. Берлин, уехавший из России с родителями в 1919-м, после войны был командирован в СССР наводить, как говорили, «мосты». Впрочем, приход Берлина к Ахматовой длился недолго, ибо почти сразу со двора послышались истошные крики, и гость с ужасом различил свое имя: «Исайя! Исайя!..» Выглянув в окно, увидел, вообразите, Рандольфа Черчилля, сына премьер-министра Англии. Вот уж кого Ахматовой не хватало! Это понял даже Берлин.

Берлин увел его, и из гостиницы позвонил Ахматовой, прося о новой встрече. «Жду вас в девять», — храбро ответила она. И всю ночь до утра, под миску вареной картошки (больше в доме ничего не было), они говорили о стихах, о друзьях и о долгой черной ночи, которая «надвинулась на нее». В гостинице он глянул на часы: было 11 утра. Когда бросился на постель, сотрудница посольства Бренда Трип, совершенно явственно услышала: «Я влюблен, я — влюблен!..»

О, какие чудовищные слухи породила эта ночь?! Но не слухом отнюдь стали слова, прозвучавшие в Кремле: «Оказывается, наша монахиня, — сказал Сталин, — принимает визиты от иностранных шпионов…»

В Постановлении ЦК партии, а потом и в докладе Жданова вывернется теперь и скользкое словечко — «блудница». Рождалось постановление не без помощи братьев-поэтов.

• «СТАЛИН: У Ахматовой авторитет былой, а теперь чепуху она пишет, и не могут в лицо ей сказать. Какого черта… церемонятся! Ахматова, что можно найти у нее? Одно-два-три стихотворения и обчелся.
• ПРОКОФЬЕВ (поэт, Герой Соцтруда, лауреат Сталинской и Ленинской премий): Стихов на актуальную тему мало, она со старыми устоями…
• СТАЛИН: Тогда пусть печатается в другом месте, почему в «Звезде»?
• ПРОКОФЬЕВ: То, что мы отвергли в «Звезде», печаталось в «Знамени».
• СТАЛИН: Мы и до «Знамени» доберемся, доберемся до всех…
• ПРОКОФЬЕВ: Это будет очень хорошо…»

Вот так! Ни один не заступился. Или — «не оглянулся», как в детстве ее, когда она отважно шагнула из лодки в открытое море.

Осведомительница Островская, у которой она не раз ночевала, смеялась, что ее сосед по коммуналке, старый бухгалтер-еврей, узнав, что Ахматова — поэт, спросил, сколько ей платят за строчку. «25 рублей», — ответила Островская. «25?! И что же она сидит и не пишет! Если бы мне платили так, так разве бы я сидел? Я бы писал и писал, писал и писал…»

Смешно? Но реально, когда незадолго до смерти ее со скрежетом зубовным отпустили за границу, то шарф (и не новый даже) ей дала в дорогу вдова А. Толстого. Своего приличного у нее просто не было…

5 марта

Ей было 20, когда она предсказала — умрет в марте. И за пять дней до того, как машина въехала в ворота санатория в Домодедове, она в доме Ардовых вдруг сказала с тоской: «Все время кто-то стоит за окном и зовет. Это бывает только в марте, не замечали?..» Кто «звал» ее: Гумилев, Шилейко, Пунин, Гаршин? А, может, сам Сталин? Ее «заочный» Понтий Пилат? Тоже, как мы знаем ныне, поэт; до нас дошло 20 стихов его.

Оба умерли утром и по странному совпадению — именно 5 марта. «Со мной только так и бывает» — повторила, возможно, и на том свете свое любимое присловье.

Стона ее в палате Домодедова не было. Она просто задохнулась. «Воздуха! Воздуха!» — два этих слова, говорят, были последними.

P.S. Как-то вечером друг дома Ахматовой, Павел Лукницкий, вдруг рассмеялся: «Я написал роман, который никто не будет читать…» Сидевший тут же сын Ахматовой, Лев Гумилев, вставил, что тоже написал рассказ, который не прочтут. Даже муж Ахматовой, Николай Пунин, и тот вдруг добавил: он также написал статью, которую, увы, никто читать не будет. Посмеялись. Натужно.

Но когда на комнату упала тишина, из темного угла вдруг раздался голос Ахматовой, почти шепот: «А меня, — сказала она, — будут читать…»

…И вроде бы все становится на свои места! Дедюховой Ирины Анатольевны, чье творчество уже в неразбавленном виде публицистики помогает спасать не отдельные жизни, а весь мир, несмотря на то, что… «все, кто меня знал, почему-то хотели меня убить» (с. ИА), — вообще как бы и нет и не было, несмотря на то, что в голове не помещается, сколько она всего успела «претворить в жизнь».

А это ничего, когда из зависти к ее таланту один из представителей «питерской вороньей слободки» называет ее «кухаркой», попутно пытаясь обворовать ее проработки этапов индустриализации, так, в сущности, и не поняв, «в чем там дело»?..

Но вспоминая, с какой легкостью маленькими ладошками ИА могла почти мгновенно накрыть вкусный стол человек на 18, включая молодых мужчин, в считанные минуты расправить с горой грязной посуды, читая при этом стихи и распевая любимые оперные арии… думаешь, что никакой кухарке такое не снилось. Это нормальная русская женщина, несмотря на «сложное этническое происхождение» («Получается так, что все, кто жил одной судьбой с нашей уникальной Родиной, имеет очень сложное этническое происхождение. Поэтому некрасиво соваться на уровень русской нации со своей национальностью или какой-то «этнической чистотой»! Некрасиво и не этично! Это как раз и есть тот искомый «экстремизм» и все прочие гадкие изьмы! А то пожрать лезут за общий счет русской нации, а после начинают свою аморальность и уголовку оправдывать этническим происхождением… Блядство, а не «насиональное развитие». Тьфу!» с. ИА).

Но вот ее как бы и нет, а Анна Ахматова… «вечно с нами», прямо как Ленин в мавзолее. И далее отправляются ходоки по памятным местам… но при изучении доходных домов Русского Северного Модерна, стар чему дала в начале нулевых вовсе не Анна Ахматова, как все догадываются. «С трех раз, плз!» (с.)

Пешком по Петербургу. Дом купца Т.А. Соловьёва

А еще с этим домом связаны биографии трех известных людей: востоковеда и поэта Владимира Шилейко, поэта Николая Гумилёва и поэтессы Анны Ахматовой.

Шилейко и Гумилёв, оба жили в этом доме и оба были мужьями Ахматовой: поэтесса вышла замуж за востоковеда буквально через несколько месяцев после развода с Николаем Гумилевым.

На доме есть мемориальная табличка, согласно которой Николай Гумилёв проживал здесь в 1919 году. В некоторых источниках пишут, что он поселился у своего друга Шилейко здесь в 1914-м приехав из Либавы. Отсюда после объявления войны с Германией Николай Степанович и ушел в армию. Где верная информация — непонятно, как и то, что точно неизвестно место его захоронения.

В августе 1921 года Гумилёв был арестован по обвинению в участии в заговоре «Петроградской боевой организации В.Н. Таганцева» и казнён. Место расстрела и захоронения до сих пор неизвестно. 30 сентября 1991 года, спустя 71 год после расстрела, решением Верховного суда СССР Николай Гумилёв был посмертно реабилитирован. В этом же году было установлено, что Петроградской боевой организации, «как таковой не существовало, она была создана искусственно следственными органами, а уголовное дело в отношении участников организации, получившей своё название только в процессе расследования, было полностью сфальсифицировано». По делу было расстреляно больше 50 человек.

Ну, а мы уже рассмотрели и творчество Гумилева… уже получили от ИА «Кодекс Хаммурапи» и много чего еще… поражаясь про себя, как это именно она вдруг очутилась именно в квартире профессора Дьяконова… а время идет своим чередом… и подтягиваются протестовать потомки «второго мужа Ахматовой»… и почему-то все вопросы достаются опять нашей ИА.

Владимир Казимирович Шилейко «Ассиро-Вавилонский эпос»

Читать по теме:

• Эпос о Гильгамеше
• Шарль Фоссе «Ассирийская магия»
• Владимир Казимирович Шилейко «Ассиро-Вавилонский эпос»
• Емельянов В.В. Основные труды по истории шумерской культуры

Поэтому мне будет очень интересен этот грядущий вебинар. Потому что к «Вавилонскому эпосу» идут два комментария нашей «кухарки-экстремистски»:

Ирина Дедюхова:
09.10.2025 в 17:11 
Владимир Казимирович Шилейко «Ассиро-Вавилонский эпос»

Это такой большой этап для меня… Помню женщину, караулившую меня на лестничной площадке, кричавшей мне (шепотом): «Пожалуйста! Ради всего святого! Вынесите оттуда одиннадцатую табличку!..»
И другое: «Не садитесь на это кресло, в нем сидела Анна Андреевна!»
Ага, меня часто спрашивали, как я оказалась в том или другом месте? Сама не понимаю, честное слово.
Но я точно не Анна Андреевна, таблички тырить ни у кого не собираюсь.
Эпос о Гильгамеше — ключевой, коренной момент в становлении эпической литературы. Я вообще уверена, что эти глыбы из Тьмы Времен поднялись только из-за Золотого века русской литературы.
А как уж поднялись… другой вопрос.
Короче, Вольдемар Казимирович признается с моей стороны редким по степени душевной тонкости поэтом.
Да я знала, что Игорь Михайлович и слов бы таких не нашел! Там же… дыхание истинной эпической поэзии!
Там смотришь каждую строчку, как обломок, — и чувствуешь совершенно другого человека!
Вот это он, Шилейко.
Ирина Дедюхова:

09.10.2025 в 17:16 

Хочу тут привести комментарии к наиболее известному стихотворению Шилейко «Тысячелетний шаг вигилий».

Комментарии:

Наталия Иванова
И что в нем Ахматова нашла?…

Марк Власов
Наталия, она спала с ним?

Катрин Кин ответила Марку
Марк, хуже. Она была его женой.

Просто как пример того, что если на русском не знаешь значения слова, то самое прекрасное стихотворение не раскрывается!
А Шилейко писал очень образно, сжато. И там чувства-мысли, как пружина.
Итак.

Фиа́л, или фиа́ла (греч. φιάλη) — сосуд из стекла, употреблявшийся в Древней Греции для культовых и бытовых нужд. Имел форму широкой плоской чаши с тонкими стенками, слегка загнутыми внутрь краями и полусферическим выступом на дне.

Миниатюрный двуручный стеклянный фиал из Сирии, IV в. Высота 4,7 см, диаметр 4 см

А вигилия — это смена ночной стражи в городах. Раньше говорили: «Между третьей и четвертой стражей».

Стихотворение Вольдемара Шумейко «Тысячелетний шаг вигилий», оно 1917 года, передает эту тревогу и неизвестность…

 

Владимир Шилейко
Тысячелетний шаг вигилий…

Тысячелетний шаг вигилий —
А мы не кончим этот пир:
Ночь, из фиала черных лилий,
Дурманом опоила мир.

И в этой косности миража
Разуверенье не дано —
Кругом всё та же ночь и стража,
Всё то же темное вино.

1917