Старый демограф

Зураб Мартиашвили

Георгий Лорткипанидзе

Старый демограф

Старый Демограф бросил пить в тот же день как его «ушли» на пенсию. До этого он вовсе не намеревался так уж быстро и в одночасье порывать со змием, но…  Хотя со здоровьем у него давно были нелады и к своим шестидесяти пяти он успел поднабрать себе букет самых различных диагнозов — от начальной стадии сердечной недостаточности до ревматизма суставов, — но для узкого круга ближаших друзей и особо приближенных собутыльников столь резкое его решение очень сильно отдавало сенсацией. Всю сознательную жизнь он пил — и вино тоже, разумеется, но больше все же коньяк и водку. Близким знакомым неоднократно приходилось бывать тому свидетелями, как он, умудряясь на спор всасывать в себя одним заходом поллитровку водки целиком, потом продолжал пировать наравне со всеми как ни в чем ни бывало. Если кто и был действительно рад этому его необычайному и неожиданному преображению, так это его супруга, поскольку эта благородная женщина уже давно махнула рукой на пагубную страсть мужа и даже не надеялась на то, что в старости лет он почему-то внезапно исправится.

Зураб Мартиашвили

Старому Демографу, благодаря интернету и иным техническим новшествам, не приходилось часто выходить по служебной надобности из своей большой и старой квартиры в центре города, ибо умственным трудом, корпя над текстами и таблицами, он занимался, в основном, в собственном кабинете — кроме лекционных дней в университете, где он до недавнего времени преподавал. Дом он покидал редко. Поэтому и пить ему частенько доводилось в сугубо семейной, домашней обстановке и в окружении запросто захаживавших к нему друзей и коллег. А захаживали они к нему часто и с единственным ограничением — им бывали рады после трех часов дня. Многие, слишком многие пользовались этой его неодолимой слабостью… После трех Старый Демограф позволял себе расслабиться, но он всегда очень рано пробуждался, вставал, делал зарядку и регулярно, с семи утра до трех пополудни, работал за столом не покладая рук и не поднимая головы. Зато после трех он бывал свободен как ветер и принадлежал исключительно себе и собутыльникам — научная продуктивность от этого не страдала; пожалуй даже наоборот, ибо порядок, как известно, бьет класс. Такой рабочий режим он неукоснительно поддерживал в течении многих лет. Не зря с детства тетки приучили его к «орднунгу» — порядку. Из иностранных языков он и до сих пор владел только немецким.

Вплоть до самого последнего момента он упрямо не верил, не хотел верить в то, что его — Его! — столь уважаемого всеми и заслуженного ученого так беспардонно выкинут из родного университета. Верно, что он действительно достиг пенсионного возраста, но всем окружавшим его на кафедре людям было прекрасно известно, что в стране нет более авторитетного специалиста в избранной ими сфере научной деятельности, чем Старый Демограф. Одно только то, что он и был чуть ли не единстенным грузинским демографом, имя которого было известно ученому миру за пределами республики, немалого стоило. Кроме всего прочего, ведь он три дня в неделю честно — как от него и требовалось — читал лекции студентам, и студенты на него пока не жаловались. Если бы пожаловались, ему немедленно стало бы известно… Наверное поэтому, несмотря на приближение рокового возраста, в глубине души он всегда втайне надеялся и верил — нет, его не выгонят, сохранят, они не посмеют, у них не подымется рука…

Зураб Мартиашвили

В конце концов, он всегда умел находить общий язык со всеми правительствами — начиная с коммунистов и кончая сегодняшним мурлом. Обладал соответствующим нюхом, интуицией, связями и, главное, умением приноровляться к любым обстоятельствам, любым – даже внезапным — изменениям политической погоды. До сих пор ему все сходило с рук. Да и кто из его коллег искуснее него овладел полезным искусством пробегать между струйками дождя? Правительства приходили и уходили, но в любом из них у него непременно находился какой-нибудь достаточно рукопожатный и влятельный знакомец, дальный или близкий родственник, на худой конец — просто старый доброжелатель. Наша Грузия — маленькая страна, любил он напоминать друзьям в разгаре мирного и обильного кутежа у себя на кухне во время очередного тоста, — У нас все всех знают, и обо всех тоже всё знают… Важнее же всего было то, что все, кому следовало об этом ведать, прекрасно отдавали себе отчет в том, что лучше Старого Демографа никто в Грузии — хотя и считалось, что в стране кроме него работает еще с десяток других демографов, — не представлял себе как будут развиваться события в республике дальше и что случится с ее населением лет через пятьдесят или сто: оно уменьшится, увеличится, растворится в мигрантах, переселится в иные края… Ведь перед взором Старого Демографа как на ладони лежало будущее не только своего народа и всего человечества, но и любого отдельного человека, любой частной личности. Ибо Старый Демограф не только лучше иных знал, что жизнь человека — от начала и до самого конца — выражается при помощи обычной ломаной линии и завершающей точки на соответствующей шкале в плоской системе координат, но и с удовольствием применял это свое уникальное знание на деле, общаясь с близкими только в одному ему свойственной манере и многозначительно попугивая их многозначительными недоговоренностями и полупредсказаниями… Демография — это наука наук, сверхнаука, любил он объяснять своим студентам, этим желторотым птенцам. Бывало и так — особенно после возлияния полбутылки ядренного марочного коньяка, — что он представлял сам себя в роли всесильного владыки человеческих судеб. Ведь только Старый Демограф глубоко и с необходимой полнотой осознавал — и об этом он также частенько рассказывал своим студентам, — что означают такие специфические понятия, как, например, частично нестабильное население, точка смерти на демографической сетке, индекс Коула брачной рождаемости или порядок вымирания. Следствием его редкостной эрудиции было и то, что именно с ним предпочитали на равных сотрудничать время от времени наезжавшие в университет иностранные ученые, и даже то, что ни один статистический справочник по линии ООН о Грузии не составлялся без положительной экспертной рецензии Старого Демографа. А эти жлобы вдруг взяли и отобрали у него зарплату и отняли смысл жизни — выгнав без всякой компенсации и выходного пособия…

Зураб Мартиашвили

Не удивительно, что он возмутился и пришел в ярость, рассердился так, что не описать словами… К тому же он ведь прекрасно знал, чья в том вина, кто именно поступил с ним так подло, кто отомстил ему столь низким образом… Новый ректор! Этот немного старший по возрасту профессор кислых щей, зад которого прежнее правительство с большим трудом отодрало от привычного кресла на кафедре, но новое — пришедшее к власти под лозунгом восстановления попранной справедливости – назначило на более высокую должность и вернуло отторгнутые было привилегии. Во время прежнего, уже свернутого правительства, годиков эдак пять-шесть тому назад, бывшие тогда в самом соку и почете национал-хунвейбины растоптали и выкинули этого профессионального прощелыгу из университета и как пережиток отвергнутого строя, и как ретрограда вцепившегося зубами и когтями в устаревшие научные представления, и как интригана не признающего ни Америку ни Европу в качестве высших авторитетов. Разумеется, эти обвинения были сильно преувеличены, но в тот критический момент все его коллеги — включая и Старого Демографа — словно набрали воды в рот и не решились защитить уничижаемого коллегу. А вот теперь этот потерпевший восстал из пепла и мстит всем, утоляя свою личную жажду реванша. Да какая там наука, при чем тут наука…

Себе и только себе Старый Демограф иной раз все же признавался, что в свое время он тоже ни разу — ни словом, ни делом — не поддержал тех ученых, которых захватившие власть национал-хунвейбины всячески затаптывали, унижали и гнали с работы. Во-первых, чего греха таить, но в душе он искренне полагал, что многие из преследуемых заслужили свою злую судьбу предыдущей деятельностью и соучастием в коррупции, так что — поделом им, отставшим от новых веяний и требований; а во вторых — он просто не мог рисковать, не мог позволить себе роскоши защищать слабых и неудачников. Приходилось считаться и с тем обстоятельством, что прежнее, весьма экзотическое руководство страны, в рядах которого ему, как всегда бывало раньше в подобных случаях, удалось обнаружить и знакомых и родственников — ибо кто ищет, тот всегда находит, — не только не мешало, но всячески поощряло и способствовало его сотрудничеству с богатыми иностранцами, просиживавшими штаны в различных фондах. В общем, в те недавние годы сложилось так, что ему многие завидовали, да и лояльность его была оценена должным образом — несмотря на солидный возраст он спасся, не попал под сокращения и реформу, его не выкинули с работы как ненужный советский хлам, дали возможность работать и неплохо зарабатывать. Так или иначе, но в то время как многие из менее удачливых его коллег — кто заслуженно, а кто не очень —  «смывались в унитаз» самим ходом событий (эту метафору в отношении к старосоветским поколениям профессуры очень любили применять прежние власти, кичясь свои остроумием), он вылез сухим из воды и сохранил себя. В целом же процесс «смывания» Старый Демограф — наедине с собой он не боялся и таких откровенных признаний — оценивал вполне положительно. Ибо жизненный опыт его был слишком велик, и он прекрасно разбирался в истинных мотивах поведения большинства своих коллег по науке и поколению. Для Старого Демографа не остались сокрытыми ни один их грех, ни одна крупная или мелкая взятка, ни одна корыстная поблажка, ни одна преступная по сути сделка, ни один совершенный ими когда-то бессовестный сговор… Ну а если процесс «смывания в унитаз» — кое-где и в пределах статистической погрешности — порой затрагивал и порядочного, совестливого, но не имевшего влиятельного покровителя научного работника, что ж, прискорбно, но общая картина от этого не менялась. Известно ведь: лес рубят — щепки летят. А вот сейчас и его самого вытурили на пенсию… И знание индексов Коула ему ничуть не помогло.

Нет, после этого он, конечно, не притронется к спиртному, ни капли больше… Ничто не вечно в этом мире. Пройдет несколько лет и настанет время его торжественного возвращения, время реванша. Но для этого он обязан больше озаботиться о своем здоровье, отказаться от алкоголя раз и навсегда – ибо уже в летах. Вот тогда в один прекрасный день ему суждено будет увидеть кривое от злости лицо нового ректора когда тому придется выносить из кабинета личные вещи…

Да, вот так оно и сбудется. Силы воли у него всегда хватало. Сначала «орднунг» — а потом уже все остальное.

Демография победит!

Зураб Мартиашвили